Майор Соколов повидал всякого за годы службы в милиции, но в этот раз жизнь его удивила в очередной раз, ибо пред ним сидел восьмидесятивосьмилетний солнечный дедушка с приятной сединой и уставшими глазами, убивший свою жену.

– Ну как же вы так, Геннадий Андреевич?

– Как-то так.

– Сколько лет в браке были с потерпевшей?

– Шестьдесят один.

– Пятьдесят лет – это золотая свадьба, а шестьдесят – какая?

– Бриллиантовая.

– Так за что убили-то?

– Из-за света, сынок.

– Давайте без вот этого всего «сынок» и прочего. Я при исполнении как бы.

– Как скажете.

– Какого света?

– То темно ей было, то светло. Открой шторы, Гена! Закрой шторы, Гена! Ты не так открываешь! Ты не так закрываешь! Гена, швабру возьми! Да, не так! Ты мне все петли на шторке порвешь! А я, между прочим, восемьдесят восемь лет уж как Гена. И почти всю жизнь она мне мозг пилит.

– И что ж теперь сразу убивать?

– Да не хотел я убивать! Так припугнуть. Не выдержал, долго терпел, а тут что-то нашло, ну и дал ей по лбу шваброй, чтоб не пилила. А швабра хорошая, сам делал. Плотником всю жизнь проработал, я это умею. Денег, правда, было немного, но мне нравилось с деревом работать. И за это, моя ненаглядная, тоже пилила. Знаете, как пилила? Хлеще электропилы пилила.

– То есть вину признаете?

– Признаю! Я – человек честный. Коль виноват, казните по суду, как положено.

– Казнить – это не к нам, у нас гуманная страна. Статья 105 уголовного кодекса Российской Федерации. От шести до пятнадцати лет лишения свободы.

– Да мне, сынок, что год, что полгода! Жить осталось три понедельника.

– Давайте без вот этого всего «сынок» и прочего. Я при исполнении как бы.

– Как скажете.

– Не жалеете о содеянном?

– Жалею, припугнуть, говорю, хотел. Любил ее, как бы не пилила, а она, ой, как пилила, однажды полдня на меня орала, мол, чего ты к обеду и уже в стельку. Союз тогда распался, как же не напиться. Такую страну просрали.

– Будьте добры без непристойных выражений.

– Да, как же тут без непристойных выражений? Было чего, а стало? Эх! Полдня на меня орала, а потом еще неделю дулась. Я ей цветы каждый день носил, а она их то в меня, то в окно, то еще куда, а я все носил. А как же не носить-то? Я ж ее любил и орущую, и молчащую, и люблю. Неважно совсем, что нет ее больше. Она, наверно, на меня сейчас смотрит сверху и все бурчит, и бурчит. А как не бурчать-то? Я ж ей по лбу шваброй. Детям не знаю даже, что и сказать. Тяжко на душе.

– А как же с грехом-то таким на тот свет? Дорога в рай закрыта.

– Вы меня земному суду передайте, а уж с небесным потом разберемся, – тяжело вздохнул Геннадий Алексеевич и перекрестился. – Сам знаю, что виноват. Мой это крест, мне и нести.

– Тогда здесь подпишите! – Майор Соколов вытащил из принтера бумагу и протянул обвиняемому, тот, не читая подписал.

– Спасибо вам!

– Мне-то за что?

– За то, что разобрались.

– Так вы ж сами признались.

– Все равно, хорошей вам жизни, дорогой человек.

– И вам, – невольно вырвалось из майора, когда Геннадия Алексеевича уводил конвой.