Стерлинг вбежал в одну из дверей столовой старшей школы как раз в тот момент, когда Мила и ее новая «лучшая подруга навеки» Рамона занимали очередь. В этом корпусе также располагался школьный спортзал, но в обеденные часы из кладовки выкатывали складные столы (того типа, с какими обычно выезжают на пикник) и накрывали их для восьмидесяти с чем-то ребят, составлявших весь ученический коллектив школы Гато-Монтес.

– Твой Миллионер уже здесь, – сообщила Рамона, выпячивая подбородок в сторону Стерлинга. Впрочем, ей не требовалось докладывать Миле о его прибытии. Уже по тому, как все остальные в кафетерии обернулись к двери, было ясно, что в столовую вошел Стерлинг: даже дети, которые, сохраняя показное безразличие, избегали на него пялиться, явно его заметили и старательно отводили глаза.

Стерлинг был в школе не просто новеньким, присоединившимся к классу – дружной стайке, сбившейся вместе еще со времен детского сада; он также оказался одним из немногих белых детей-одиночек, происходившим из семьи, которая, как все знали, была потрясающе богата. Именно поэтому он быстро получил прозвище «Миллионер» – довольно нелепое, если учесть, что его родители были на самом деле мультимиллиардерами. Все равно что окрестить самого быстрого в мире бегуна «Тормозом», прекрасно зная о его стадионных достижениях.

В округе Рио-Трухас люди, как правило, не особо-то привечают чужаков. Мила тоже считалась чужачкой, хотя и перебралась сюда почти четыре года тому назад. Единственная причина, по которой прижиться в школе ей оказалось проще, чем Стерлингу, состояла в том, что ее мать была родом из этих мест и просто вернулась домой. Здесь до сих пор жили ее бабушка, дедушка и дядя, а также немалое количество дальних родственников. Рамона, например, тоже ее дальняя родня, а теперь заодно и ближайшая подруга. Но даже несмотря на это, Мила все равно чувствовала себя вечным аутсайдером. Нет, ребята не задирали ее, но и не особо стремились вовлечь в свой круг. Эта школа – государственная, расположенная в глубинке и обучавшая преимущественно детей из рабочих и фермерских семейств, – сильно отличалась от тех элитных частных школ, в которых Мила училась в Массачусетсе. Здесь она ни с кем не заговаривала о тех временах, не желая выставить себя выскочкой, ведь, что бы ни было сказано, могло прозвучать надменной похвальбой. Проблема усугубилась прошлым летом, когда Милу похитила террористическая группировка, а в теленовостях на все лады воспели героиню, сумевшую выбраться из тюремной ямы, отбиться от толпы неонацистов и заодно вытащить из плена нескольких других девочек. Тогда она и стала одиночкой, которой все были готовы восхищаться, но в то же время побаивались подойти ближе.

Смутное ощущение, что они не учатся в школе Гато-Монтес, а будто заглядывают в класс через окно, притянуло Стерлинга и Милу друг к другу. Хотя она была всего лишь первогодком старшей школы, а он учился в одиннадцатом классе[17], они сцепились прямо как два магнита. Прежде Стерлинг тоже ходил в частные школы и мог верно истолковать все «диковатые» упоминания Милы о ее прошлом в Массачусетсе; правда, его собственная семья раньше жила не в Бостоне, а в Нью-Йорке. Он был начитан и смешлив, да и музыкальные вкусы у них оказались схожими.

Стерлинг прошел между рядами столов, слегка склонив голову, будто не желая, чтобы его кто-то заметил, прямо к Миле и Рамоне. За ними в очереди больше никого не было, и он встал рядом. Щеки у Стерлинга румянились, точно он явился прямо с мороза, а улыбка, обрамленная самыми милыми ямочками из всех, какие Мила когда-либо видела, сверкнула специально для них – и ни для кого больше.

– Привет, сладкая парочка, – сказал он. – Чем нас решили отравить сегодня?

– Фритос, – ответила Рамона, не скрывая восторга. – Одно из всего двух приличных блюд, которые здесь подают. Второе, конечно, пицца.

Мила и Стерлинг быстро обменялись взглядами, полными одинакового отвращения.

– Ну, точно, – сказала Рамона. – Я и забыла, что вы оба травоядные.

Последнее слово прозвучало почти как «с Сатурна» – в адрес человека с настолько расстроенной психикой, что тот считает себя обитателем другой планеты.

– Мы веганы, вообще-то, – поправила Мила.

– И опять уперлись в салаты, – вздохнул Стерлинг. Салат-бар в школе Гато-Монтес был отвратителен: несколько черных пластиковых коробок с зеленью вроде мелко порубленного «айсберга» и консервированных маслин, выставленные на тележку под прозрачный пластиковый навес – защиту от чиха.

– У меня достаточно для двоих, – утешила его Мила, приподняв лямку маленькой термосумки для ланча, куда были уложены принесенные из дома сэндвичи с хумусом и огурцом, кокосовый йогурт и пакетик с черникой. Она давно взяла себе за правило захватывать двойную порцию – на случай, если Стерлинг вновь окажется приговорен к ассортименту салат-бара.

– Ты просто чудо, – сказал он. – Спасибо.

Сделав вид, что собирается кашлянуть в кулак, Рамона едва слышно выдохнула: «Взаимозависимость…», причем только отчасти в шутку.

– Думаю, нам не обязательно ждать в очереди, – повернулся Стерлинг к Миле. – Если только ты не хочешь остаться с Рамоной, чтобы она и дальше тебя оскорбляла?

– А зачем еще нужны подруги? – осклабилась Рамона.

– Мы займем тебе местечко, – пообещала Мила, беря Стерлинга за руку. Проходя вместе с ним к свободному столику, она чувствовала на себе любопытные взгляды. Отчасти Мила даже гордилась их отношениями, пускай и не благодаря причине, которая для окружающих выглядела очевидной. Плевать ей хотелось на все денежки семьи Стерлинга. Он просто нравился Миле; Стерлинг привлекателен сам по себе – высок, чуточку взъерошен, с добрым сердцем, довольно красив без лишней показухи и умен, хотя не строит из себя всезнайку, а также терпелив, на удивление скромен и, что самое приятное, – вдвоем им весело.

– Как прошло утро? – спросил он, усевшись. Мила сразу начала распаковывать их ланч.

– Неплохо, вообще-то. Продвинутый курс литературы мне вполне по душе.

– А что вы сейчас изучаете? – уточнил он.

– «Ночь» Эли Визеля[18].

– Ага, легонькое такое чтиво…

– Душераздирающее. И очень здорово написанное. Ты сам читал?

– О да, – кивнул он. – Когда начинает казаться, что сильнее ненавидеть нацистов уже невозможно, где-то рядом возникает эта книга. Господи…

– Даже не верится, что люди способны творить такое друг с другом.

– Знаешь, а ведь нечто подобное запросто творили и у нас. Только здесь угнетатели одержали победу, и поэтому в школе об этом не рассказывают.

– Моя мама тоже так говорит, – призналась Мила. – По ее словам, историю пишут победители.

– Потрясающая у тебя мама.

– Твоя тоже ничего. Мне нравятся ее фильмы.

– Она классная, – подтвердил Стерлинг с улыбкой, давшей Миле понять, что на самом деле он даже более высокого мнения о своей матери.

Тут истошно взвизгнули динамики интеркома, заставив большинство детей, выронив вилки или коробки с соком, зажать уши руками. Что-то защелкало, забормотало, но затем послышался вполне внятный голос.

– Внимание, ученики! – сказал директор Улибарри. – Прошу прощения, если чему-то помешал. Просто хочу напомнить, что после обеда ученики девятого класса будут освобождены от занятий до конца дня.

Небольшую паузу заполнили овации и ликующие крики девятиклассников. Во время этого галдежа к их столу подплыла Рамона с подносом в руках. Миле пришлось признать, что пирог выглядит довольно аппетитно. Это был местный деликатес – блюдо типа запеканки из слоев кукурузных чипсов «Фритос», переложенных говяжьим фаршем со специями, чили и сыром, а сверху присыпанных нарезанными латуком и помидорами.

– Повторяю, это касается только учащихся девятого класса. Мы ждем вас всех в столовой на пятом и шестом уроках, чтобы помочь с украшением зала для сегодняшних Осенних танцев. Учителя сверят списки, так что не вздумайте покидать школу. Участие строго обязательное, так что до скорой встречи в спортзале-столовой!

– Паршиво, – сказала Рамона.

– Почему? – удивился Стерлинг.

– Принудительное веселье, – объяснила Мила. – Рамона не фанатка.

– Ясно, – сказал Стерлинг. – Я так понимаю, ты не придешь на танцы?

– Отчего же, приду, – сказала Рамона. – Просто не собираюсь веселиться, как все прочие.

– Как же ты планируешь веселиться? – спросил Стерлинг.

– Угорая над остальными, – ответила Рамона.

Стерлинг усмехнулся.

– Это можно понять. А как насчет тебя, Мила? – спросил он. – Ты идешь?

– Я вроде как встречаюсь с одиннадцатиклассником, – ответила та. – И мне было бы неловко тащить его с собой в зал, набитый первогодками.

– Даже не знаю, – протянул Стерлинг. – А может, будет весело? Если ты не против?

Мила расплылась в улыбке, чувствуя, что слегка краснеет. И задумалась, что надеть на танцы. Ничего подходящего. Хотя, вероятно, у мамы найдется что-нибудь, что можно одолжить…

– Мы с Рамоной собирались пойти вдвоем, – заметила Мила.

– В качестве подруг, – добавила Рамона. – Учти, я не собираюсь отбивать у тебя твою девочку.

– Можешь отправиться на танцы с нами, – разрешила Мила Стерлингу, – если только тебя не смущают тусовки с малышней.

– Танцор я бездарный, – признался Стерлинг. – Так что, скорее всего, смущаться придется окружающим.

– Звучит упоительно, – хмыкнула Мила.

– Буду кружиться в танце, и тогда вы обе сможете угореть вволю, – пообещал Стерлинг.

– О… – округлила глаза Мила. – Ты готов пожертвовать собой ради меня, малыш?

Стерлинг рассмеялся.

– Меня тошнит от вас, ребята, – сладким тоном пропела Рамона.

– Значит, идем все вместе, – сказала Мила.

– Отличный план, – одобрил Стерлинг.

– Только мне, конечно, придется отпроситься у мамы, – добавила Мила.

– Думаешь, она не разрешит тебе пойти на школьные танцы? – спросил Стерлинг.

– С ней трудно что-то знать наверняка, – ответила Мила. – Мама чуточку душит меня своей заботой. И уже знает, что я пойду. Хотя, если объявить ей, что я иду с тобой, может и передумать.