Любое человеческое общество обладает определенной культурой, на какой бы ступени своего развития та ни находилась; деятельность, сопряженная с использованием орудий труда, и есть труд, из которого, в свою очередь, формируется по крайней мере зародыш социальной организации. Поэтому бессмысленно пытаться представить, как выглядело бы естественное старение человека. Впрочем, мы можем взглянуть на то, как складывается ситуация в животном мире, несмотря на всю неоднозначность самого слова «естественный» даже в этом контексте. Многие виды животных — чем более они развиты, тем это утверждение справедливее — склонны превозносить, наделять авторитетом своих долгожителей, передающих богатый опыт потомкам. Положение, занимаемое в группе ее членами, напрямую зависит от количества прожитых членами этой группы лет. В связи с этим зоологи делятся кое-какими любопытными сведениями. Так, молодая галка, испугавшись, не привлечет к себе почти никакого внимания со стороны стаи, а вот если сигнал тревоги будет подан старшим самцом — разлетятся все птицы. Определять угрозу стаю галок учит наиболее опытный самец. Коллеги зоолога Йеркса обучили молодую особь шимпанзе добывать бананы при помощи сложного устройства — никто из сородичей шимпанзе не пытался подражать неопытному члену стаи. То же самое было проделано со старшей, следовательно, самой уважаемой другими шимпанзе обезьяной; за этим действом наблюдала вся стая, после чего она попыталась повторить увиденное. Общий принцип заключается в том, что стая шимпанзе подражает исключительно сородичам более высокого ранга.

Особый интерес вызывает жизненный уклад обезьянообразных — животных, которые больше всего похожи на человека. В любой стае старший самец занимает доминирующую позицию по отношению к самкам и молодняку. Порой сразу несколько самцов делят между собой власть в стае и самок; иногда наличествует только один вожак, согласный делиться нажитым. Но ни в первом, ни во втором случае стаи не относятся к этим самцам враждебно, позволяя им умереть естественной смертью. Бывает и так, что старший самец присваивает себе всех самок стаи, из-за чего остальным, более молодым особям, приходится взаимодействовать с ними лишь украдкой, притом подвергая себя серьезной опасности. Выносливый и крепкий вплоть до 50 лет, такой вожак по-прежнему будет защищать самок и приплод от хищников. Претендующие на его место более молодые самцы, однако, постепенно взрослеют и набираются сил, а авторитет вожака оказывается под сомнением. С этого момента он будет неуклонно терять свои позиции. Силы покидают его, а клыки, некогда грозные, крошатся и гниют — он обезоружен. И как только молодые самцы почувствуют, что его время на исходе — не столь важно, из-за суровой ли схватки с хищником или из-за наступления необратимой судьбы, — старший из них тут же набросится на него. Для последнего, вероятно, это кончится гибелью. Даже если раны не смертельны, он будет сломлен и напуган. Затем примату придется покинуть стаю, во главе которой отныне встанет победивший его соперник. Гонимый, он обречен на голодные скитания. Зачастую он становится мишенью для диких зверей — либо смертельно заболевает, либо выматывается настолько, что теряет способность поддерживать жизнь; истощение сулит ему гибель. Он по-прежнему крепок, когда более молодые самцы избавляются от него. Он не бремя для своих сородичей, потому, во-первых, что всё еще активен, а во-вторых, потому, что не требует многого; учитывая ту легкость, с которой передвигается стая, и богатства окружающей ее природы, проблем с тем, чтобы прокормить всех членов, у нее попросту не возникает. И причина жестокого обращения со старым вожаком, как и с его предшественниками, кроется вовсе не в его возрасте; из стаи его изгоняют за то, что он монополизировал самок и давил на детей. Прочих постаревших приматов сородичи не убивают ни при каких обстоятельствах: стая заботится о них.

Мы увидим, что накопленные знания и опыт человеческих обществ, как и многих других видов, являются преимуществом пожилых людей. Затем мы убедимся, что стариков нередко изгоняют из общины так же, как это делают приматы, или с меньшей жестокостью. При этом возрастная драма в случае человеческого социума разворачивается не в сексуальной, а в экономической плоскости. У обезьянообразных постаревшим считается тот примат, который не способен более постоять за себя; у людей же — тот, который больше не может работать, став, таким образом, лишним ртом. И его положение никогда не зависит исключительно от биологической составляющей: в дело вступают культурные факторы. Для примата, охотящегося за самками, старость — абсолютное зло, делающее его зависимым от своих собратьев и лишающее возможности защищаться от внешней агрессии. Следствием оказывается жестокая гибель или одинокая смерть. Для человеческих обществ старость — бедствие естественное, встроенное в цивилизацию, которая всегда, хотя бы и в малой степени, носит характер антифизиса и, следовательно, может глубоко изменить значение старения для человека. Случается и так, что в некоторых обществах старики, даже ослабевшие, могут удерживать власть над женщинами благодаря престижу, который защищает их от насилия.

И всё же, независимо от контекста, окружающего старение, биологические факторы никуда не деваются. Старение пугает каждого человека, поскольку оно сопряжено с распадом, с разрушением. Оно вступает в противоречие с представлениями молодых и взрослых людей об идеальных мужчинах и женщинах. Непроизвольно люди отрицают старость, определяемую ими через уродство и немощь. Немедленное отвращение вызывает и чужая старость: даже у того человека, чьи нравы подавляют, сдерживают это чувство. И преодолеть такого рода первичную реакцию очень непросто. Здесь кроется источник противоречия, с которым мы столкнемся, разбирая большое количество примеров.

* * *

Стремление к жизни и к ее продлению — общая тенденция для всех обществ; люди превозносят связанные с молодостью силу и плодовитость; они боятся разрушения и бесплодия старости. Об этом, помимо прочего, говорится в работах Фрэзера. По его свидетельству, во многих сообществах вожди черпают свой авторитет из воплощенной в них божественности, которая переселяется после смерти своего носителя в его преемника; если возраст ослабит божественность, она больше не сможет защищать общину. Поэтому вождя убивают до того, как он состарится. Этим Фрэзер объясняет и убийство жреца Неми в древние времена, и убийства, которые всё еще практиковались в начале века у шиллук Белого Нила: вождя лишали жизни, как только он ослабевал, заболевал, становился беспомощным[26]. В Конго дела обстояли таким же образом: верховного жреца читуме убивали, как только его здоровье ухудшалось; умри он, обессиленный, естественной смертью, это означало бы гибель находившегося в нем божества и всего мира. Так был убит король в Каликуте. Божественный дух вождя, убитого в расцвете сил, не потеряет своей мощи и перейдет его наследнику.

Согласно Фрэзеру, схожие убеждения заставляют стариков на островах Фиджи и в некоторых других местах добровольно уходить из жизни: они верят, что со смертью жизнь не заканчивается насовсем, а тот возраст, в котором они покинут этот мир, закрепится за ними; этим они отводят от себя дряхлость, которая в ином случае стала бы их вечным уделом.

Наряду с этими обычаями следует упомянуть практику «погребения заживо», к которой, по разным свидетельствам, прибегают динка[27]. Некоторые старики — шаманы, вызывающие дождь, или искусные рыбаки с копьями — играют в общине роль настолько существенную, что считаются ответственными за само ее существование, но стоит этим старикам проявить признаки слабости, их похоронят живьем на церемонии, в которой они добровольно примут участие. Считается, что, если бы они испустили последний вздох естественным образом, вместо того чтобы сохранить его при себе, с ними угасла бы и жизнь всего сообщества. Поминальные обряды, напротив, возрождают, омолаживают жизненные начала общины.

Ход времени влечет за собой износ и упадок; убеждение это живет в мифах и обрядах о перерождении, столь значимых для обществ (древних, примитивных и даже более развитых сельских), чей опыт повторяется из поколения в поколение; отличительной чертой любого такого общества является технологический застой; выросшим в этой среде человеком течение времени будет восприниматься не как что-то приближающее будущее, но как нечто отнимающее у него юность; ему нужно вернуть отнятое. Во многих мифологиях говорится о том, что причиной, по которой природа и человеческий род обладают силой жить и поддерживать жизнь, оказывается возвращенная им в определенный момент молодость; древний мир был разрушен, а вместо него появился этот. Так думали вавилоняне: потоп погубил человечество, но на всплывшей из-под воды земле вновь закипела жизнь. Похожий на этот миф встречается в Библии. Ной — это новый Адам, звери в его ковчеге — животные Эдема, радуга — предзнаменование новой эры. Населяющие сегодня тихоокеанское побережье народы верят, что потоп случился в результате допущенной во время ритуала ошибки; они ведут свой род от легендарного существа, избежавшего катастрофы. В вечное перерождение верили и египтяне, чью землю время от времени орошала выходившая из нильских берегов вода; Осирис, бог плодородия, ежегодно умирал во время жатвы, но воскресал во всем расцвете своей силы и вечно возрождающейся молодости вместе с первыми всходами[28].

Задачей многих обрядов являлось — или по сей день является — уничтожение истекшего в рамках определенного цикла времени: стерев его, мы можем вступить в новую жизнь без бремени прошлых лет. Во время новогодних церемоний вавилоняне декламировали поэму Творения. Хетты вспоминали сражение змея с Тешубом, богом, чья победа принесла ему власть над миром. Много где существуют праздники, на которых конец старого года отмечается тем, что год этот повергается в прах: люди сжигают изображающее его чучело; тушат одни костры и разводят другие; они устраивают оргии, чтобы возвратить изначальный хаос. Римляне, переворачивая социальные иерархии на время сатурналий, также отрицали установленный порядок; общество и мир распадаются, затем их воссоздают в первоначальной новизне. Подобные торжества устраивали в течение всего года, в том числе в самом его начале; весне эти праздники придают значение космического омоложения. Приход к власти нового правителя нередко знаменует собой начало новой эры. Китайский император, вступая на престол, устанавливал новый календарь: прежний порядок рушился, новый зарождался. Идея перерождения объясняет один из обычаев синтоистского культа в Японии: периодически синтоистские храмы необходимо полностью перестраивать, целиком обновлять их мебель, убранство. Это относится, в частности, к великому храму Исэ, центру синтоизма, перестраиваемому каждые 20 лет; впервые храм был перестроен при императрице Дзито (686–689), и с тех пор сам храм, ведущий к нему мост и 14 дополнительных святилищ обновлялись 59 раз. Синтоистские храмы — наглядное свидетельство кровных уз, роднящих человека с целым миром; обновлять храм — значит предотвращать ослабление этого единства. Еще более значительными представляются описанные Фрэзером церемонии, во время которых члены общины символически прогоняли старость. В Италии, во Франции и в Испании в четвертое воскресенье Великого поста полагалось «пилить старуху», то есть разыгрывать распиливание пополам настоящей пожилой женщины. Последняя из такого рода образных казней произошла в Падуе в 1747 году. В иных случаях чучела, изображавшие стариков, сжигались.

На мифическом уровне такие общества опасаются возможности того, что в упадок придет либо сама природа, либо ее отдельные явления; они испытывают страх перед этим временем и защищаются от него. Не устремленные к новизне будущего, они хотят сохранить нетронутым прошлое, каждый раз ритуально его оживляя; они почитают прошлое, ведь именно туда уходит корнями настоящее.

Иного рода проблема возникает, когда община имеет дело с людьми из плоти и крови: с ними она должна устанавливать реальные отношения. Старость презирают и изгоняют. Но в случае, если стареющий человек не является воплощением старения самой общины — а он обычно им и не является, — априорных причин для неприязни к нему нет. Статус этого человека будет установлен эмпирически, в зависимости от обстоятельств. Ставший непродуктивным в силу возраста, он отягощает жизнь общины. Однако, как было сказано ранее, своим отношением к старости молодой человек определяет собственное будущее; в этом отношении кроются его личные долгосрочные интересы. Бывает, что очень крепкие эмоциональные узы связывают его с престарелыми родителями. И опять-таки, с возрастом пожилой человек мог приобрести навыки, делающие его незаменимым. Человеческое первобытное общество устроено сложнее, чем общество животное; поэтому оно в еще большей степени нуждается в знаниях, хранимых и передаваемых лишь устной традицией. Пожилого человека почитают, если он оказывается, благодаря своей памяти, хранилищем знаний о прошлом. Более того, уже находящийся одной ногой в царстве мертвых старик становится посредником между двумя мирами — земным и загробным; он обретает грозную силу. Его статус будет определен этими факторами. Надо отметить, что среди первобытных людей те, кто доживал до 65 лет, встречались крайне редко: число их, как правило, не превышало 3 % от всего населения. По этой причине пожилыми или даже очень старыми, престарелыми людьми в таких обществах считаются уже пятидесятилетние. В этой главе «старыми», «пожилыми» и «престарелыми» я буду называть тех людей, которых таковыми считает общество, и тех, к которым в большинстве своем эти определения относятся и биологически.

Чтобы изучить их положение, в своем повествовании я буду опираться на работы этнологов. В основном стану пользоваться данными из «Ареальной картотеки человеческих отношений», которые были мне любезно предоставлены Лабораторией социальной антропологии. Подчас эти данные оказываются сильно устаревшими, иногда неполными, порой они не наделены осязаемой ценностью. Потому прибегать к ним следует с некоторой осмотрительностью. Немногие из описывающих племенные отношения наблюдателей принимают их ценности. Воспринимают и оценивают они их с позиций собственной цивилизации, не подозревая о том, что их норм и нравов кто-то может избегать вполне осознанно. Редки и те, кто последовательно обобщает свои наблюдения касательно старости, — они не слишком заинтересованы в этом; предоставляемая ими информация часто непонятна, если не противоречива. Меня же беспокоит сопоставление имеющихся у нас данных о положении стариков с целым социальным строением. Я осведомлена о рисках, сопутствующих такому сопоставлению; выборка может оказаться произвольной, и всё же сама по себе статистика — альтернатива не лучше: она вообще не освещает проблему. А вот соотнесение данных и оттенение различий между ними позволяет нам надеяться на то, что мы сможем выявить важные аспекты их взаимосвязи.

Условия жизни примитивных людей делают из них либо охотников и собирателей, либо скотоводов, либо крестьян; первые две категории ведут кочевой образ жизни, третья — оседлый; есть также и те, кого можно назвать полукочевниками; встречаются скотоводы, располагающие более чем одним кровом; фермеры, упорно расчищающие разные участки леса. В моей классификации примитивные сообщества разделены не географически, а по способу их работы и по окружающей их среде: между австралийскими и африканскими собирателями больше сходств, чем между африканскими собирателями и их соседями-крестьянами.

* * *

Между рожденными народом мифами и его реальными обычаями порой встречаются значительные расхождения. Особенно когда речь идет о пожилых людях в примитивных обществах. Многие из наиболее бедных общин мифически превозносят старость. Эскимосы придумали немало легенд о чудесном спасении старейшин: задумывавшихся о том, чтобы от них избавиться, постигала страшная кара. В других легендах пожилых изображают могущественными магами, изобретателями и целителями. Нередко первобытные общества представляют своих богов в облике великих старцев, мудрых и могущественных. В эскимосской мифологии богиня Нерривик — престарелая женщина, живущая под водой вместе с духами умерших; порой она отказывается защищать охотников на тюленей до тех пор, пока шаман не придет и не расчешет ее волосы. В других мифах это старушка, управляющая ветрами. У индейцев хопи ремесла были изобретены старухой-пауком. Примеров можно привести бесчисленное множество. И тем не менее мы убедимся, что эти легенды никак не влияют на повседневную практику.

Столкнувшись с крайней нищетой, люди оказываются в плену непредсказуемости: настоящее становится их единственной реальностью, а будущее — жертвой момента. В условиях сурового климата, лишений и ограниченных ресурсов старость человека подчас напоминала старость зверей. Таковой была участь якутов, которые вели полукочевой образ жизни на северо-востоке Сибири; занимаясь разведением крупного рогатого скота и лошадей, они сталкивались с лютыми зимними морозами и летним зноем. Большинство голодало на протяжении всей жизни.

В этой малоразвитой цивилизации знания и опыт не имели никакой ценности. Религиозные убеждения практически отсутствовали, зато магия играла важную роль, особенно в форме шаманизма[29]. Шаманское посвящение обычно происходило в зрелом возрасте, и полученные в его рамках способности закреплялись за человеком до конца жизни. Только старейшины пользовались уважением как опытные шаманы. Семья была патриархальной, отец владел стадами и располагал абсолютной властью над детьми, включая право продавать или убивать их; девочек часто лишали наследства. Если сын оскорблял отца или нарушал его авторитет, отец лишал наследства и его тоже. Тираническая власть отца над семьей ослабевала лишь тогда, когда ослабевал он сам. Тогда же сыновья отнимали у него всё нажитое, оставляя его на произвол судьбы. Воспитанные в жестоких условиях своего детства, они не испытывают сострадания к состарившимся родителям. Один якут, которого обвиняли в жестоком обращении с матерью преклонного возраста, говорил: «Пускай плачет! Пусть голодает! Из-за нее я тоже постоянно плакал, ей было жалко на меня еды. Она колотила меня без причины». По словам Трощанского, прожившего 20 лет в качестве ссыльного среди якутов, стариков выгоняли из их домов и заставляли побираться; сыновья могли сделать из них прислугу, их избивали и обрекали на тяжелый труд. Другой исследователь, Серошевский, сообщает: «Даже в домах относительно достаточных я встречал таких живых скелетов, худых, морщинистых, полунагих, а то и совсем голых, прятавшихся по углам, откуда они выползали только в отсутствие посторонних, чтобы погреться у камина, подбирать вместе с ребятами крошки брошенной пищи»^{3}. Если дело касалось дальних родственников, складывалась еще более плачевная ситуация: «Они оставляют нас медленно умирать от голода и холода, как зверей — не людей». Чтобы избежать этой ужасной участи, порой старики могли попросить своих детей заколоть их ножом в сердце. Недостаток пищи, низкий уровень культуры и порожденное патриархальными устоями презрение детей к своим родителям — всё это сыграло против стариков.

Схожее положение вещей наблюдалось у айнов до того, как этот народ попал под влияние японской цивилизации. Очень холодный климат и скудный рацион, состоявший в основном из сырой рыбы, привели к тому, что их общество оставалось до крайности неразвитым. Они спали на земле, охотились на медведей или рыбачили, у них было мало посуды. Имевшийся у пожилых людей опыт высоко не ценили. Религия айнов сводилась к грубому анимизму: храмы и культы отсутствовали, но богам они подносили ритуальные веточки ивы, инау, которые считались священными. Айнами было придумано несколько песен, но никаких торжеств или церемоний у них не было. Их главным и, по сути, почти что единственным развлечением было употребление спиртных напитков. Таким образом, у старших поколений не было традиций, которыми можно было бы поделиться с потомками. Кроме того, по достижении детьми половой зрелости матери отворачивались от них, теряя всякую привязанность. Пренебрегали айны и одряхлевшими родителями. К женщине на протяжении всей ее жизни относились как к изгою; она много работала и не участвовала в общих молитвах, и в старости ее положение лишь ухудшалось. В 1893 году Лэндор[30] побывал в хижине айнов и рассказал об увиденном: «Подойдя поближе, я обнаружил массу седых волос и два крючка — две тощие человеческие ступни с длинными, загибавшимися ногтями; вокруг на полу были разбросаны горстки рыбьих костей, повсюду в этом углу скопилась грязь; запах стоял отвратный. Из-под груды волос слышалось чье-то дыхание. Я убрал волосы, дотронувшись, и тут, с ревом, две кости — чьи-то иссохшие руки — потянулись в мою сторону и схватили мое запястье… От нее остались лишь кожа да кости, эти длинные волосы и ногти ужасали меня… она почти ничего не видела, была глуха и не могла вымолвить ни слова; она, очевидно, страдала от ревматизма, сковавшего ее руки и ноги; свой след на ней оставила проказа. Это зрелище было до того кошмарным, что смотреть было противно и унизительно. Ни деревенские жители, ни ее сын, живший с ней в одной хижине, не обращались с ней дурно. И всё же она была никому не нужным предметом, отбросом, и относились к ней соответственно; время от времени ей подкидывали рыбу».

Крайнее неблагополучие является определяющим фактором: оно душит всякое сочувствие. Индейцы сирионо, живущие в лесах Восточной Боливии, никогда не губят своих младенцев, несмотря на то что многие из них рождаются косолапыми; они любят своих детей, которые платят им тем же. Но этот полукочевой народ страдает от постоянного голода. Сирионо живут в дикой природе, не имея ни украшений, ни инструментов, почти без одежды; они спят в гамаках, умеют делать луки, но не каноэ, потому передвигаются пешком. Они не умеют самостоятельно разводить огонь, поэтому повсюду носят его с собой. Домашнего скота у них нет. В сезон дождей они прячутся в пыльных хижинах; они умеют выращивать некоторые растения, но в основном питаются дикими овощами и фруктами. В сухой сезон они занимаются рыбалкой и охотой. У них нет мифов, нет колдовства, они не умеют ни считать, ни измерять время. У них отсутствуют социальные и политические организации; никто не занимается правосудием. Недостаток пропитания вызывает серьезные разногласия: каждый борется за свою жизнь. Это существование так безжалостно, что к тридцати годам силы начинают угасать; к сорока годам человек оказывается изнеможенным. Дети пренебрегают родителями: когда дело доходит до распределения пищи, о них просто забывают. Медлительность стариков мешает племени передвигаться. Холмберг делится таким случаем: «Накануне перед походом мое внимание привлекла старая женщина, лежащая в гамаке, слишком больная, чтобы говорить. Я спросил у вождя деревни, что с ней будет. Он направил меня к ее мужу, который сказал, что ее оставят умирать здесь… На следующий день всё село ушло, даже не попрощавшись с ней… Три недели спустя я нашел гамак и останки той женщины».

Менее бедствующие, чем сирионо, фанг, численностью около 127 000 человек, проживают в северных районах Габона и в большинстве своем находятся в очень неустойчивом положении. Частично обращенные в христианство, испытавшие влияние европейской культуры, они находятся на этапе перехода от утраченных традиций, более непригодных, к новой этике, еще не сформировавшейся.

Долгое время они обеспечивали свое существование военными и экономическими завоеваниями: старейшины обладали политической властью, но именно совет молодых руководил походами. Подвижный образ жизни, обусловленный такими походами, препятствовал созданию устойчивой иерархии, и посему лидеры этого народа постоянно сменяют друг друга по сей день. Фанг расселены по нескольким деревням с подвижными границами. В наши дни их основными занятиями являются охота и рыбалка. Существует также оседлое крестьянство, занятое в основном выращиванием какао и достигшее определенного благополучия. Во всех этих общинах наибольшим уважением пользуются их самые состоятельные члены. Прежняя религия фанг, почти утраченная из-за христианизации, основывалась на культе предков, которым поклонялись через их черепа, хранимые в специальных корзинах; тот, кто имеет такую корзину, обладает и властью. Корзина могла передаваться по наследству или доставаться за умственные и нравственные качества. Возраст (не считая глубокой старости) считался преимуществом, меньшим, впрочем, чем личные способности. Главой семьи являлся старший из трудоспособных взрослых. Его пожилые родители жили с ним и сохраняли моральный авторитет до тех пор, пока оставались «настоящими мужчинами» или «настоящими женщинами». Однако влияние женщин было ограничено: их роль сводилась к воспроизводству и труду; в пожилом возрасте тех, кого подозревали в колдовстве, сторонились, что могло обернуться против них; упадок для женщин начинался с утратой способности к деторождению. Мужчина, напротив, достигал своего расцвета, когда у него появлялись внуки, жившие с ним под одной крышей, приблизительно к 50 годам. Но затем, ослабнув, старейшины лишались престижа. Фанг считают, что человек за свою жизнь проходит восходящий путь до зрелости, а затем опускается на низшую точку, чтобы снова вознестись после смерти. Хоть богатство и магические знания могут скрасить немощь старости, в целом пожилые люди отстраняются от общественной жизни и ведут маргинальное существование, окруженные равнодушием. Тех, кто окончательно дряхлеет, презирают настолько, что после смерти их черепа не используют в обрядах. Бездетные пожилые люди особенно тяжело переносят свою участь. Даже среди тех, кто перешел в христианство, они остаются забытыми и бедствующими, особенно вдовы. Раньше их оставляли в лесу во время кочевья. Сегодня, когда деревня перемещается на новое место, что происходит довольно часто, стариков по-прежнему оставляют, обрекая на полное одиночество. Они смиряются с этой судьбой и, как говорят, даже иронизируют над своим положением. Некоторые из них признаются, что «устали от жизни», и просят, чтобы их сожгли.

Тонга — не кочевой народ; поселения этих банту рассредоточены на засушливых землях восточного побережья Южной Африки. Земли принадлежат вождю, который распределяет их среди членов общины. Каждый имеет полное право на плоды своего труда, будь то его собственный труд или работа, порученная женам, так как многие задачи традиционно считаются женскими. Тонга занимаются земледелием, выращивая овощи, в том числе кукурузу и фрукты, разводят скот, включая быков и коз, а также занимаются охотой, рыболовством, резьбой по дереву, изготовлением глиняной посуды. Их фольклор состоит из танцев и песен. Вызванный наводнениями или нашествиями саранчи голод время от времени сменяет периоды изобилия. Порядок совместных приемов пищи строг: первым ест муж, затем дети, потом жена; обычно едой делятся и с калеками, и со стариками. Ни с теми ни с другими, впрочем, особо не считаются: обездоленные, они едва ли вызывают сочувствие. В возрасте от трех до 14 лет дети живут со своими не слишком заботливыми бабушками и дедушками; эти дети, постоянно голодные беспризорники, начинают воровать; мальчикам предстоит пройти крайне суровое испытание — обряд инициации. Позже молодые люди обоих полов переселяются в специально отведенную для них хижину. Они не привязаны к родителям и обижены на халатно воспитавшее их поколение стариков. Взрослея, они черствеют в отношении пожилых людей. Дети, чья жизнь протекает в домах бабушек и дедушек, не любят их, потешаются над ними и нередко отнимают у них пищу. У тонга нет практически никакой культурной или социальной традиции; им ни к чему память о предках. Их религиозные воззрения примитивны. В семье старший из сыновей приносит жертвы духам умерших; те порой являются в сновидениях; им можно задавать вопросы с помощью гадальных костей. На некоторых церемониях зачастую встретишь непристойно танцующих пожилых женщин. Они избавлены от различных табу; только им и девочкам, еще не достигшим половой зрелости, дозволено есть плоть жертвенных оленей. Эти женщины и девочки избегают проклятия своего пола, но мужская община так и остается для них закрытой. Из-за этой необычной ситуации пожилая женщина может не остерегаться некоторых сверхъестественных опасностей — именно к ней обращаются за очищением деревни и оружия воинов. Однако, будучи уже не в состоянии работать на земле — а трудится она до тех пор, пока силы окончательно ее не оставляют, — она становятся обузой, ее немощь вызывает презрение. Нередко на церемониях служат пожилые мужчины. Это не наделяет их никаким особым статусом. Наибольшим уважением у тонга пользуются самые толстые, самые сильные и самые богатые люди; чтобы разбогатеть, мужчина должен жениться на нескольких женщинах, поскольку как раз они в основном выполняют всю работу. Тогда у мужа будет изобилие еды; он устраивает пиры для своих детей, принимает гостей, им восхищаются, его уважают, он имеет большое влияние. Но когда он стареет, становится морщинистым, иссохшим, слабым и бедным, с утратой своих жен он превращается в бесполезный и никому не нужный груз, который окружающие терпят стиснув зубы. Лишь за немногими можно заметить хотя бы тень преданности своим престарелым родителям, чья жизнь в целом полна лишений, так что они часто жалуются на свою участь. Перемещаясь, жители деревни стариков с собой не берут. Многие из них не выживают во время войн; в минуты паники, когда все обращаются в бегство, они прячутся в лесах: там их либо находят и убивают враги, либо они гибнут от голода.

И всё-таки большинство обществ не позволяет старикам подыхать, подобно скоту[31]. Их умерщвляют в соответствии с особым ритуалом, для проведения которого требуется их согласие (или его видимость). Так было, к примеру, у коряков[32], которые жили на севере Сибири, в таких же суровых условиях, как и якуты. Их единственным богатством были стада оленей, которых они перегоняли по степям. Зимы были жестокими, долгие походы изматывали стариков. Немногие из них вызвались бы дотянуть до полного истощения своих сил. Их убивали вместе с неизлечимо больными. И казалось это настолько естественным, что коряки гордились своим мастерством: они точно знали, куда нанести удар копьем или ножом, чтобы тот оказался смертельным. Убийство происходило на глазах у всей общины, после долгих и сложных церемоний.

У чукчей, сибирского народа, поддерживавшего связи с белыми торговцами, тем, кто занимался рыбным промыслом, было трудно прокормиться. При появлении на свет детей с физическими отклонениями чукчи убивали их, как и тех, кого им казалось трудным воспитывать. Некоторые старики, сумевшие наладить торговлю и накопить небольшой капитал, пользовались уважением. Другие же становились обузой, и их обрекали на такую тяжелую жизнь, что они соглашались ее покинуть. В связи с этим устраивалось торжество: чукчи ели тюленя, пили спиртные напитки, пели, играли на барабанах. Сын или младший брат подкрадывались сзади к старику и душили его тюленьей костью.

У народа хопи, индейцев кроу, криков, а также у бушменов Южной Африки существовал обычай отвозить стариков в специально построенную для них хижину вдали от деревни. Там им оставляли немного воды и еды, а затем бросали. У эскимосов, которые никогда не могли похвастаться богатством ресурсов, стариков просили лечь в снег и ждать смерти. Иногда их «забывали» либо на льдине во время рыбной ловли, либо в иглу, где они погибали от холода. Эскимосы Аммассалика в Гренландии, чувствуя, что становятся обузой для общины, шли на самоубийство. Вечером они публично исповедовались, а спустя два-три дня садились в каяк и уплывали в открытое море, больше не возвращаясь[33]. Поль-Эмиль Виктор описывает случай, когда один калека, не способный разместиться в каяке, попросил, чтобы его бросили в море, ведь смерть через погружение в воду — кратчайший путь в иной мир. Его дети выполнили просьбу, но из-за одежды тело не тонуло. Тогда его любящая дочь с нежностью произнесла: «Отец, опусти голову, так будет быстрее».

Многие общества проявляют уважение к старикам, пока те сохраняют ясность ума и физическую силу, но отказываются от них, когда они становятся немощными и слабоумными. Так обстоит дело у африканских готтентотов, которые ведут полукочевой образ жизни. Каждая семья имеет свою хижину, свой скот и крепкие семейные узы. Слова «дедушка» и «бабушка» здесь используются как выражение дружеской привязанности, независимо от кровного родства. Сказания и легенды отражают глубокое почтение к старшим. Однако старение у них наступает рано: в 50 лет человек уже считается старым. Старики не могут больше работать, но их знания и опыт по-прежнему служат на благо общине. Совет всегда прислушивается к их мнению, а возраст служит им защитой от сверхъестественных сил. Это позволяет им играть важную роль в социальных ритуалах, особенно в обрядах перехода из одного состояния в другое. Человек, переходящий в иную ипостась — будь то вдовство или выздоровление после тяжелой болезни, — становится изгоем, опасным для общества. Лишь тот, кто прошел все этапы жизни и находится «по ту сторону добра и зла», может безопасно приблизиться к нему и возвратить в общество. Однако же, когда старики полностью теряют свои способности и начинают доставлять неудобства, ими пренебрегают. Более того, вплоть до начала прошлого века[34] сыновья могли просить разрешения избавиться от старых родителей — и им всегда давали согласие. Перед этим в деревне устраивался прощальный пир. Старика сажали на вола и сопровождали к одинокой хижине, где оставляли с небольшим запасом еды. Там он умирал от голода или становился жертвой диких зверей. Такой обычай был распространен в основном среди бедняков, но иногда наблюдался и среди богатых людей, поскольку старикам — особенно женщинам — приписывали магические силы, которые внушали страх. Эти обычаи демонстрируют двойственность отношения к старости: уважение и почтение соседствуют с беспощадностью и расчетливостью, когда речь заходит о выживании общины.

У северных оджибве, живущих возле озера Виннипег, сегодня заметно влияние западной цивилизации. Тем не менее в начале прошлого века они еще сохраняли свои древние обычаи, и между статусом пожилых, но еще крепких людей и положением дряхлых стариков существовала значительная разница. Они жили в регионе с суровыми зимами, но с плодородной землей, где в изобилии росли рис, овощи и фрукты. Летом семьи собирались в лагеря по 50–200 человек, а зимой разбивались на небольшие группы для охоты на пушных зверей, чьи шкуры затем продавали. Дети в этом обществе были окружены исключительной заботой. Их отнимали от груди лишь в возрасте трех-четырех лет, матери везде брали их с собой. К детям относились нежно, их никогда не наказывали, они росли в атмосфере полной свободы. Люди в этом обществе не притесняли друг друга. Больных лечили терпеливо, тщательно. Желание не обидеть соседа часто объяснялось опасением колдовства. Религия у оджибве в основном была направлена на защиту от злых чар и на удовлетворение личных желаний.

Старики обычно жили вместе с семьями детей, которые пользовались их советами. Именно старики давали имена новорожденным. Их отношения с внуками отличались ребячеством: дедушки играли с внуками, бабушки — с внучками, как со сверстниками. Несмотря на легкость этих отношений, внуки проявляли к старикам глубокое уважение, ведь их учили почитать старших. Старики входили в совет наряду со взрослыми, которые тоже их уважали. Уважение, впрочем, зачастую носило формальный и ритуальный характер. В некоторых племенах существовало сообщество целителей, лечивших травами: считалось, что они продлевают жизнь. Молодежь проходила обучение под руководством стариков, воспринимая их как носителей магических сил. Некоторые исполняли обязанности жрецов, другие были глашатаями, которые по ночам объявляли план следующего дня. Долголетие вызывало восхищение, если сопровождалось крепким здоровьем: племя верило, что оно достигается благодаря добродетели и знаниям.

С наступлением глубокой старости и немощности отношение к пожилому человеку менялось. Судьба стариков зависела от конкретной семьи, но ими нередко пренебрегали, а молодежь иной раз даже объедала их. Считалось, что в глубокой старости люди утрачивают магическую силу, а потому перестают внушать страх. Некоторых стариков бросали в хижинах на окраинах поселений или на пустынных островах. Если кто-то из родственников пытался помочь, над ним смеялись и противодействовали ему. Старики предпочитали умирать торжественно. В таких случаях устраивали пир, зажигали трубку мира, исполняли погребальные песни и танцы. В завершение церемонии сын убивал отца одним ударом томагавка.

Этнологи часто утверждают, что старики легко мирятся со смертью, которая им уготована; это обычай, их дети не могут поступить иначе; возможно, они и сами когда-то отправляли родителей на смерть; к тому же они чувствуют себя почитаемыми из-за праздника, устроенного в их честь. Насколько оправдан этот оптимизм? Ответить на этот вопрос сложно. Документов по этой теме крайне мало. Мне известны лишь два. Первый — знаменитая японская новелла Ситиро Фукадзавы «Нараяма», в которой автор, опираясь на реальные события, рассказывает о последних днях старой женщины. В некоторых уголках Японии вплоть до недавнего времени деревни были настолько бедны, что для выживания приходилось жертвовать стариками. Их относили в горы, известные как «горы смерти», и бросали там.

В начале повествования О-Рин, почти семидесятилетняя женщина с образцовой преданностью и благочестием, которую сын Таппэй очень любит, слышит на улице песню о Нараяме[35]. В ней говорится, что за три года человек стареет на три года — это своеобразное напоминание старикам о приближении их «паломничества». Накануне Праздника мертвых те, кому предстоит подняться на гору, собирают односельчан, которые уже когда-то отвели туда своих родителей. Это единственный большой праздник в году: едят белый рис, самый ценный из продуктов, пьют рисовое вино. О-Рин решает отправиться на гору в этом же году. Она завершает все приготовления, и ее сын женится снова — теперь в доме есть женщина, которая сможет о нем позаботиться. Несмотря на то что она всё еще полна сил и продолжает работать, ее тревожит, что у нее сохранились все зубы. В деревне, где еды недостает, старик с крепкими зубами вызывает осуждение. Один из ее внуков сочиняет песню, насмехаясь над ней и называя «старуха с тридцатью тремя зубами», и все дети ее подхватывают. О-Рин разбивает себе два зуба камнем, но насмешки не прекращаются. Старший внук женится, и теперь в доме две молодые женщины. О-Рин чувствует себя лишней и всё чаще думает о своем «паломничестве». Ее сын и невестка плачут, когда она сообщает им о своем решении. Праздник проходит, и О-Рин надеется, что на горе пойдет снег — это будет означать, что ее встретят в загробном мире. На рассвете она садится на дощечку, которую Таппэй несет на спине. По обычаю они покидают деревню незаметно и не обмениваются ни единым словом. Поднимаются на гору. У подножия скал виднеются кости и останки других стариков, кружат вороны. Вершина усеяна белыми костями. Таппэй ставит мать на землю. Она расстилает принесенный с собой коврик, кладет на него комок риса и садится. Широкими жестами она молча прогоняет сына. Он уходит в слезах. Пока он спускается с горы, начинается снегопад. Он возвращается, чтобы сообщить матери о снеге. На вершине тоже идет снег, он окутывает ее белым покрывалом. О-Рин шепчет молитву. Таппэй кричит ей: «Снег пошел, это добрый знак!» Она снова жестом велит ему уйти, и он покидает ее. Он любит мать, но сыновняя любовь проявляется в рамках, установленных обществом; поскольку обычай требует этого, его преданность проявляется в том, что он отнес О-Рин на вершину горы Нараяма. Как любящий сын, он таким образом исполнил свой долг.

В противоположность этой смерти, соответствующей традиции и благословленной богами, в книге рассказано о старике Матаяне, которому уже больше 70 лет, но который не готовится к уходу на гору. Сын, однако, хочет от него избавиться. В день праздника Нараямы он связывает отца соломенной веревкой. Отец перекусывает веревку зубами, разрывая тем самым отношения с сыном, общиной и богами, а затем убегает. Но сын догоняет его. На следующий день Таппэй, спускаясь с горы, видит старика, связанного по рукам и ногам, на краю обрыва. Сын сбрасывает его в пропасть, словно старый мешок, и над долиной кружат вороны. Это позорная смерть. Сын поступил как преступник, но отец заслужил эту участь, пытаясь уклониться от традиции, установленной богами.

Часто ли приносимые в жертву старики реагировали схожим с Матаяном образом, то есть отвечали испугом и противодействием? Хотелось бы знать. Если Фукадзава придает этому эпизоду такое значение, то это говорит о том, что поведение Матаяна не было исключением, а скорее отражало общий страх и отчаяние стариков перед подобной участью. Вполне возможно, что именно покорность О-Рин — исключение из общего правила.

Существует поразительный документ — подтверждение того, что старики часто проклинали свою горькую судьбу: это эпос о нартах, сложившийся много веков назад у осетин и переданный через устную традицию черкесам. Некоторые его отрывки[36] описывают страх стариков перед надвигающейся казнью. Нартов считали мифическими предками осетин, чьими устоями они и были наделены. Согласно эпосу, нарты делились на три семьи, которые жили на разных высотах горы. На вершине жили воины, у подножия — «богатые», а на средних склонах обитал род Алагата, славившийся умом и занимавший самые высокие посты. Все нарты собирались у семьи Алагата для обсуждения важных вопросов и проведения религиозных пиршеств. Во время таких праздников стариков из всех трех семей, выбранных так называемым собранием убийц стариков, приговаривали к смерти. Их либо отравляли, либо забивали насмерть. Плиний Старший и Помпоний Мела упоминают, что у скифов, родственников северных осетин, также практиковалось убийство стариков. Если насыщенность жизнью (satietas vitae) не побуждала их добровольно броситься в море с утеса, их сталкивали силой. Эпос о нартах описывает аналогичный случай добровольной смерти: «Урызмаг состарился. Он стал посмешищем для молодых нартов, которые плевали в него и вытирали о его одежду грязь со своих стрел… Он решил умереть. Он зарезал своего коня, сделал из его шкуры мешок, забрался туда, и его сбросили в море». Однако обычно старики не соглашались на такую участь: они подчинялись закону, основанному на религии и традиции. Пожилые люди пользовались уважением и играли важную роль в обществе, но, когда они достигали совсем преклонного возраста, каждого из них ожидало одно и то же. В эпосе говорится: «Стариков укладывали в колыбель, словно младенцев, и пели им колыбельные песни, чтобы они уснули».

Сноха — свекру:

Спи, спи, мой князь-отец,

Спи, спи, мой маленький папа.

…Если ты не заснешь, мой маленький папа,

Я отправлю тебя к Алагата.

Сноха — свекрови:

Спи, спи, моя княгиня,

Спи, спи, мама-княгиня.

…Если ты не заснешь, моя старая мама,

Я отправлю тебя к Алагата.

Старая женщина:

Не отправляй меня к Алагата, ах, моя золотая княгиня!

Там убивают стариков…

В другой сцене старик разговаривает с женой.

Жена:

Плохая и болезнетворная сноха!

Только бы они не отправили тебя к Алагата!

Тех, кого отправляют к Алагата,

Сбрасывают с вершины горы в долину.

Муж:

Закрой свой рот хоть раз, ты!

Если они и не хотят еще от меня избавиться,

то ты всё для того делаешь.

Что часто повторяют, то и сбывается, говорят.

Ах! Если бы я мог однажды сбежать от тебя!

(Обращаясь к мужчинам, которые пришли, чтобы унести его):

В пасти диким зверям бросьте меня на растерзание.

Другая сцена рассказывает о последней ссоре двух пожилых супругов:

«Глава собрания убийц стариков спросил: „Кто из вас двоих старше?“ — „Конечно, старая женщина старше“, — сказал мужчина сквозь зубы. Тогда старушка не выдержала и разразилась словами, дергаясь так, что чуть не разорвала ремни колыбели: „Ах! Бог меня покарал! Разве можно говорить так, как ты говоришь? Когда пришло время быть убитым, он говорит, что я старше… Если вы мне не верите, посмотрите на наши зубы: мои зубы еще не выпали, а его выпали дважды, трижды…“ Тогда собрание осмотрело их зубы и решило, что муж старше. Его унесли, он всё ворчал, ему дали выпить пива и сбросили в долину».

Современные осетины, которые относятся к старикам с глубоким уважением, изменили некоторые эпизоды эпоса. Убийства стариков теперь представляются как преступные заговоры, а не как исполнение древнего обычая. Посреди пиршества появляется молодой герой, спасающий приговоренного к гибели.

Существуют крайне бедные народы, где стариков не умерщвляют: интересно, сравнивая их с предыдущими примерами, понять, откуда берется это различие. В отличие от жителей побережья, чукчи, живущие в глубине континента, уважают стариков. Как и коряки, они перегоняют стада оленей через северные степи; их жизнь настолько сурова, что старость наступает рано, но возрастное ослабление не влечет за собой социальной деградации. Семейные узы здесь очень крепки. Главой семьи и владельцем стад остается отец, и он сохраняет эту собственность до самой смерти. Откуда у него такая экономическая власть? Очевидно, это в интересах всей общины, будь то из-за нежелания молодых утратить свое имущество в будущем или ради желательной социальной стабильности. Зачастую старик играет важную роль в брачных обрядах: владение стадами или землями означает, что он распределяет их между зятьями и сыновьями согласно обычаю. Он выступает скорее посредником между законными наследниками богатства, чем его владельцем. Поэтому никто не пытается отобрать у него имущество, как это случается, например, у якутов. Как бы то ни было, богатство, которым старик продолжает владеть, приносит ему большой престиж. Бывает, что, почти впав в маразм, он по-прежнему руководит общиной: решает вопросы миграции и расположения летнего стойбища. При переезде стариков сажают в нарты; если не хватает снега, на помощь приходит молодежь и усаживает стариков на плечи. Один из таких стариков, рассказывает Владимир Богораз, каждую весну отправлялся к озеру Вулверин за товарами из арктических деревень. Он покупал без разбору, привозя кухонные ножи вместо охотничьих. Молодые люди смеялись с любовью: «Старик из ума выжил! Ну и ладно, ничего не поделаешь, старик есть старик». Богораз приводит пример хромого и сгорбленного шестидесятилетнего мужчины, который оставался хозяином стада и дома. Каждый год он ходил на ярмарку и тратил почти все свои сбережения на алкоголь. Но оттого уважали его не меньше.

Яганы, насчитывающие около 3000 человек и живущие[37] на берегах Огненной Земли, принадлежат к числу наиболее известных нам примитивных народов: у них нет ни топоров, ни рыболовных крючков, ни кухонной утвари, ни гончарных изделий. Они не делают запасов[38] и вынуждены жить одним днем; у них нет ни игр, ни церемоний, ни настоящей религии, лишь смутное представление о высшем существе и о шаманах. У них есть собаки и каноэ. Они ведут кочевой образ жизни на воде, занимаясь охотой и рыболовством. Несмотря на крепкое здоровье, их жизнь крайне нестабильна: они почти всегда голодают и всё время ищут еду. Их семьи образуют временные лагеря, где отсутствует какая-либо централизованная власть. У яганов много детей, которые являются смыслом их жизни и предметом обожания. Старики тоже любят своих внуков. Детей убивают только в исключительных случаях: если мать покинута мужем или ребенок родился с серьезными отклонениями. Мальчики и девочки растут в любви, нежно привязываются к родителям и в лагере стремятся жить в одной хижине с ними. Любовь эта сохраняется до самой старости родителей. Вся община делит еду, причем сначала ее подают старикам; им же отводят лучшие места в хижинах. Их никогда не оставляют в одиночестве; всегда найдется ребенок, который о них заботится. Над пожилыми людьми никогда не смеются, их мнение уважают. А если они мудры и честны, то приобретают и большое моральное влияние. Встречаются старые вдовы, которые со смертью мужа начинают руководить семейными делами, и их беспрекословно слушаются. Жизненный опыт стариков играет на руку всей общине: им известно, как добывать пищу и вести хозяйство. Именно они передают неписаные законы и поддерживают их соблюдение, служат примером и при необходимости наказывают провинившихся.

Такое положение стариков не противоречит целостности всего жизненного уклада яганов, но гармонично присутствует в нем. Яганы удивительно приспособлены к суровой окружающей среде. Они любят общество себе подобных, охотно общаются, содействуют друг другу и радушно принимают чужаков. Борьба за выживание у них сложна, но лишена эгоистичной жестокости. Иногда они практикуют эвтаназию, чтобы сократить страдания умирающего. Однако на это решаются только в случаях полной безнадежности, с общего согласия.

Исследователи, описывавшие нравы яганов, не смогли объяснить идиллический характер их жизни. И всё-таки факт остается фактом: их случай не единственный. У алеутов, несмотря на бедность и сложные условия жизни, старики также счастливы. Вероятно, причина кроется в ценности их опыта и, главное, во взаимной привязанности, соединяющей детей и родителей. Алеуты — монголоидный народ, крепкий и выносливый, обитающий на Алеутских островах. Они перемещаются на каноэ и занимаются рыболовством, питаясь китами и ферментированными рыбьими головами. Запасов пищи они не делают, но, обладая исключительной выносливостью, могут обходиться без нее несколько дней. Каждый член общины получает свой кусок хлеба. Живут они в хижинах, работают медленно, при этом умело и неутомимо. У них отличная память; они способны воспроизводить русские ремесла и даже играть в шахматы. Некоторые наблюдатели называют их ленивыми: ценности алеутов отличаются от ценностей меркантильных обществ; алеуты не стремятся к накопительству; богатых уважают за мастерство, позволившее им разбогатеть, но не за сами владения. Впрочем, украшения для женщин у них стоят очень дорого; ради драгоценных камней или других редких материалов они могут отправляться в долгие экспедиции. Они устраивают праздники, танцуют, дают представления и пиры. Их религия скромна, но они верят в силу шаманов. Убийства младенцев среди них практически не встречаются. Детей они очень любят: всё делается для них, им же отдают и всё лучшее. Случается, что потеря сына или племянника доводит человека до отчаяния — и даже самоубийства. В то же время дети обожают родителей и стремятся облегчить их старость; оставить родителей — величайший позор, им помогают, делятся всем, а если нужно, жертвуют собой ради их блага; в особенности это касается матерей, даже если они немощны или дряхлы. Считается, что, если хорошо относиться к родителям и следовать их советам, это принесет удачу — богатый улов рыбы и долгую жизнь. Дожить до старости — значит подать достойный пример будущим поколениям. Старики обучают молодежь: в каждой деревне есть один или два пожилых человека, которые наставляют молодых; их слушают с уважением, даже если они повторяют одно и то же. Старики также следят за календарем, отмечая смену дней. Пожилые женщины лечат больных, и их помощь ценят. В целом у алеутов сложился удачный баланс между экономикой и любовью к старшим. Природа достаточно щедра, чтобы родители могли кормить своих детей и находить время для заботы о них, а те в свою очередь делают всё, чтобы пожилые родители ни в чем не нуждались.

Общества, которые мы рассматривали до сих пор, глубоко примитивны; религия и даже магия не занимают в них значимого места. Однако в тех случаях, когда экономическая жизнь требует более сложных знаний, а борьба с природой становится менее суровой, что позволяет людям некоторым образом от нее отдалиться, магия и религия начинают развиваться; в таких условиях роль стариков усложняется: они могут получить особую власть. Типичным примером являются аранда, в обществе которых до прихода миссионеров была установлена настоящая геронтократия. Аранда — охотники-собиратели, живущие почти нагими в лесах Австралии. Как правило, они хорошо питаются, хотя временами переживают трудные периоды. Каждая семья состоит из мужчины, одной или нескольких жен, детей и собак. Несколько семей объединяются в тотемные группы. В том случае, если мать не может вырастить новорожденного из-за необходимости кормить другого ребенка, они прибегают к детоубийству; убивают также близнецов[39]. Иногда младенца могут убить, чтобы спасти старшего ребенка с ослабленным здоровьем (в таких случаях мать может даже участвовать в церемониальном пиршестве). Тем не менее выживших детей воспитывают с любовью. Матери щедры, они никогда не отказывают младенцам в грудном вскармливании, которое может длиться очень долго; детям предоставляется большая свобода, и лишь в зрелом возрасте их начинают приучать к соблюдению половых табу. Однако ритуалы инициации сопровождаются болезненными испытаниями. Наиболее уважаемыми членами общества являются «седовласые люди». «Почти мертвые», то есть те, кто настолько ослаблен, что не может вести сознательную и активную жизнь, окружены заботой, хорошо накормлены[40], но уже не имеют влияния. А вот «седовласые» играют ключевую роль в жизни племени. Их практический опыт необходим для благополучия группы. Охотникам и собирателям требуется множество знаний: какие растения съедобны, как определить, созрел ли ямс, где искать скрытые источники воды, как подготовить некоторые виды пищи, чтобы устранить их вредные свойства. Такой опыт приходит лишь с годами. А если старикам известны тонкости священных традиций — песен, мифов, ритуалов, племенных обычаев, — то их авторитет становится огромным. Знание у примитивных народов неразрывно связано с магией; понимание свойств вещей позволяет использовать их как в соответствии с законами рациональной причинности, так и в соответствии с их магической природой; кроме того, практические умения у них тоже тесно переплетены с магическими ритуалами, без которых те считались бы неэффективными. Знания «седовласых» совпадают с обладанием магической силой, которая усиливается с возрастом. Став Йенкон, то есть практически немощными старцами, они достигают вершины своей власти. Они могут наводить болезни на целые толпы, и их боятся. Они освобождены от пищевых табу[41], так как считаются находящимися за пределами обычного человеческого состояния и неуязвимыми для сверхъестественных угроз, которым подвержены прочие. То, что запрещено обычным людям — в их же интересах и ради благополучия общества, — разрешено старикам. Их исключительное положение позволяет им исполнять религиозные роли. Человек, чей возраст приближает его к потустороннему миру, становится естественным посредником между этим миром и миром духов. Именно пожилые люди руководят религиозной жизнью, которая охватывает всю социальную жизнь племени. Они хранят священные предметы, используемые в церемониях. Только они имеют право прикасаться к чурингам — священным камням, которые символизируют одновременно мифических предков и тотемы. Чем древнее эти камни, тем они ближе к эпохе героических предков — и ценнее. Старики проводят церемонии, во время которых эти камни выставляются на всеобщее обозрение. Молодежь относится к старикам с глубоким почтением; на таких праздниках молодые люди могут говорить только в случае, если старейшины обратятся к ним. Старики обязаны обучать своих потомков, передавая им песни, мифы, ритуалы, но некоторые секреты они оставляют при себе[42]. Ритуалы перехода подчиняют молодежь старшим, и она начинает испытывать перед ними страх. В пользу стариков на молодежь накладываются строгие ограничения в питании. В некоторых племенах молодые люди даже дают старикам свою кровь, чтобы укрепить их; кровь берется из вены на руке, из кисти или из-под ногтя, а затем используется для обрызгивания тел стариков или дается им для питья. За свои знания о церемониях, за ритуальную активность и исполнение песен старики получают дары в виде еды. Их богатство и престиж делают их естественными лидерами общины. Обычно самый старший становится главой племени. Но когда его способности угасают, власть становится номинальной, и ему постепенно подбирают молодого помощника. Старейшины прислушиваются к людям своего возраста. Даже в тех племенах, где лидерство передается по наследству и глава может быть молодым, реальная власть принадлежит старейшинам. Они разрешают споры, указывают места для новых лагерей, организуют пиры. Ничего нельзя сделать без их согласия. Прежде они использовали свою власть, чтобы овладевать женщинами. Все молодые девушки должны были принадлежать старикам. Однако мотивы здесь были скорее экономическими и социальными, чем сексуальными. Девушки должны были выходить замуж сразу после достижения половой зрелости, тогда как юноши ждали инициации. Нередко пожилая супружеская пара стремилась прибрать к рукам молодую женщину, которая могла бы кормить супругов. Старуха говорила: «Несчастному старику нужна жена помоложе, носить ему мед да воду». В результате молодые люди зачастую оставались без возможности вступить в брак.

Практические умения, магия и религия являются краеугольными камнями культуры примитивных обществ. Эти три области тесно переплетаются: магия объединяет в себе элементы как прикладных знаний, так и религии. Все они служат благу сообщества, но магия сохраняет двойственный характер. У народа аранда старейшины воплощают все три аспекта. Они ценятся за свои знания и способность исполнять религиозную функцию. Их магические силы вызывают одновременно уважение и страх.

У суданского народа занде мы наблюдаем схожее положение вещей, но магия у них доминирует, а пожилые мужчины утверждают свою власть посредством страха. Занде живут в саванне, занимаясь охотой, рыболовством, собирательством и земледелием (они выращивают кукурузу, маниок, сладкий картофель, бананы). Их территории изобилуют дичью, ремесла достаточно развиты. Они верят в божество, носящее имя Мбори, но преимущественно они сосредоточены на магии. Считается, что каждый человек обладает силой, называемой мангу, находящейся в печени и усиливающейся с возрастом. Как и у аранда, пожилые мужчины занде обладают ценными знаниями, но они также являются самыми могущественными колдунами. Близость к смерти делает их менее осторожными в использовании злых чар, так как они меньше опасаются возмездия. Это обстоятельство позволяет им контролировать жизнь общины. Они благословляют охотничьи вылазки, которые в противном случае обречены на провал. Успешная охота сопровождается подношениями дичи, призванной умилостивить старейшин. Когда-то сыновья находились в строгом подчинении у отцов и старшие мужчины использовали свое положение, дабы присваивать женщин, из-за чего молодым было трудно жениться. Здесь, однако, к небольшим изменениям привели контакты с европейцами.

Именно под их влиянием между поколениями возникли различия в верованиях. Старшее поколение по-прежнему считает, что смерть вызвана колдовством. Если умерший очень стар, полагают, что его время на этой земле подошло к концу, что его погубило слабое действие мангу. Иногда смерть связывают с богом, говоря: «Его забрал Мбори»; жизнь сравнивают с палкой, которую Мбори постепенно истачивает до предела; но происходит это всё же не без вмешательства колдуна, и семья покойного стремится ему отомстить. Молодежь, напротив, связывает смерть с естественным процессом старения. Они говорят: «Он свое отжил». И хотя молодые люди верят в колдовство, они относятся к смерти старика как к естественному явлению и не считают нужным устраивать разбирательства, но формально исполняют свои обязанности перед умершими.

Роль магии весьма значительна у полукочевых племен региона Гран-Чако, индейцев чороте, матако и тоба. Обильные дары леса помогают им поддерживать жизнь, они разводят страусов. Их потребности невелики, так что, уверенные в завтрашнем дне, они не запасаются едой. Глава общины избирается из числа старейшин семьями после смерти предыдущего лидера, но его власть носит скорее условный характер. Влияние старейшин основано на священном статусе, которым их наделяет почтенный возраст. Благодаря легкости выживания, эти племена уделяют большое внимание религиозной жизни, возглавляемой пожилыми людьми. Они освобождены от пищевых табу, их магическая сила внушает страх: они могут наслать проклятия на врагов. После смерти, согласно поверью, они превращаются в злых духов; когда кто-нибудь из этих индейцев заявляет, что повстречал духа, то дух этот будет обязательно походить на старика. Считается, что с возрастом их вредоносность усугубляется: старика, ставшего слабым и беспомощным, убивают стрелой в сердце, а затем сжигают тело. По всей видимости, посредством полного уничтожения тела они надеются — совсем как в историях о зомби — предотвратить его дальнейшее превращение в призрака.

Особенно ярко связь знания и магической силы прослеживается у навахо, она же и обеспечивает некоторым старикам значительный авторитет. Это сложное общество с хорошо развитой культурой, испытавшей влияние белой цивилизации, с которой навахо поддерживают постоянный контакт[43]. Они живут на северо-западе Аризоны на обширной засушливой территории, которая тем не менее дает богатые урожаи благодаря обильным дождям и орошению. У них есть лошади и стада, а в зависимости от времени года и два-три основных места встреч. Это общество изобилия: они едят хлеб, мясо и консервы, купленные у белых. Их одежда украшена серебром и бирюзой; они обрабатывают серебро, ткут, пишут картины. Поэзия, пение, танцы и другие виды творческого самовыражения у них очень развиты. Семьи навахо матрилинейны, а женщин принято уважать. Принадлежащие им стада порой превосходят по численности стада, коими владеют мужья. Между бабушками, дедушками и внуками устанавливаются очень теплые отношения; особенно активно в воспитании детей участвуют родственники по материнской линии. Иногда дети начиная примерно с девяти-десяти лет живут с бабушкой и дедушкой и помогают им. Между дедом и внуком встречаются «шутливые отношения»: они соревнуются в беге, и победитель получает, например, седло для лошади. Зачастую мальчик предлагает деду посостязаться — поваляться в снегу, перепрыгнуть ров — и добродушно посмеивается над ним[44]. Дедушки и бабушки прекрасно обращаются с внуками, которые, впрочем, время от времени негодуют из-за возложенных на них обязанностей.

Забота о немощных, слабых и больных не чужда этому цивилизованному и процветающему обществу. Оно с трепетом относится к старикам, даже когда те начинают дряхлеть и терять ясность ума. Некоторые покидают свои жилища и бесцельно бродяжничают; их разыскивают, а затем возвращают обратно. Почитать стариков в этом обществе — обязанность. Но не отыгрываются ли на них в отместку? Молодежь и мужчины средних лет потешаются над их беспомощностью, но лишь украдкой, опасаясь мести. Это объясняется тем, что старение знаменует собой переход человека из мирской сферы в сакральную: со старостью связывают мощные сверхъестественные силы, в особенности когда речь идет о мужчинах. Известно, что во время суда над 222 колдунами среди них было 38 женщин, все в преклонном возрасте, и 184 мужчины, 122 из которых — старики. Старость пугает; страшно отказать нуждающемуся старику в приюте, как бы тот ни докучал, и готовых рискнуть смельчаков найдется не так уж много. Распространяется это, впрочем, не на каждого старика — некоторых вытесняют на обочину общества. Старый невежда особым почтением пользоваться здесь не будет. Навахо высоко ценят певцов — хранителей ритуальной музыки и традиций, то есть тех членов своего общества, которые способны сберечь его память, а затем и поделиться через свои песнопения рассказами, мифами, заклинаниями — а также своими знаниями об обрядах, церемониях и танцах — со следующими поколениями. Их почитают как священных существ, наделенных непомерной силой. Память этих певцов не позволяет угаснуть длящейся веками преемственности в общине. Их «песни», помимо прочего, обладают ценностью магических заклинаний; с их помощью можно вызывать дождь, разгонять тучи, исцелять болезни, предсказывать будущее. Эти песни находятся в персональной собственности того, кто их изучил; своему певцу-учителю молодые люди будут дарить лошадей и деньги. Разного рода дары им преподносят и тогда, когда они применяют свое искусство на благо отдельного человека, группы или всей общины.

Наибольшим уважением певец будет пользоваться именно в старости. Его сила таким образом удваивается: благодаря прожитым годам, благодаря его знаниям. Он оказывается наиболее благополучным членом общины, занимающим место на самой вершине социальной иерархии.

После смерти старик обращается в опасного призрака: представление о том, что умершие продолжают свое существование в виде более или менее грозных духов, встречается у всех примитивных народов. Если индейцы Гран-Чако верили, что смерть в глубокой старости порождает наиболее озлобленных духов, то отмечаемые многими исследователями представления навахо были противоположными. Если человек уходит из жизни, «исчерпав» запас своего времени, то есть умирает безболезненно, будучи уже не в состоянии ни самостоятельно передвигаться, ни обходиться без посторонней помощи, — это считается наилучшим исходом и для него самого, и для его семьи, ведь в таком случае он не станет призраком. Он переродится и будет жить снова, достигнув преклонного возраста, чтобы родиться вновь, — и так без конца. Ни во время его агонии, ни при его захоронении обычные ритуалы, призванные защитить родственников и общину от духа умершего, не совершаются. Члены семьи сами заботятся о погребении, как если бы оно было обычной домашней рутиной, и не придерживаются никаких траурных обычаев. Это наводит на мысль, что для навахо — как и, безусловно, для других примитивных народов — жестокость призрака проистекает из чувства обиды: если человек умер раньше, чем хотел, он мстит своим близким; его гнев обрушивается прежде всего на семью. У навахо призраки являются только тем, кто связан с ними родственными узами. Не держащему ни на кого зла, ушедшему мирно и в свой час мстить не за что. Смерть совсем крошечного младенца — младше месяца — тоже не влечет за собой пугающих последствий: он не успевает пожить достаточно, для того чтобы стать призраком.

Общество хиваро тоже процветающее; жизнь этих индейцев протекает в тропическом лесу у подножия Анд; они занимаются садоводством, охотой и рыболовством. Мужчины охотятся, женщины возделывают землю: почва здесь плодородна, леса отличаются изобилием дичи — пищи у хиваро всегда достаточно. У них развито ткацкое дело, они изготавливают керамику. Политическая организация практически отсутствует; семьи рассредоточены; хиваро очень любят детей и избавляются лишь от тех, кто рождается с аномалиями. Пожилых людей уважают. Именно благодаря их опыту смогло развиться знание о животных и растениях, а также о лекарственных веществах. Они передают мифы и песни. Помимо этой мудрости, у них есть сверхъестественная сила, растущая вместе с физической немощью. Имена новорожденным выбирают самые старшие члены семьи, вводя их таким образом в домашнее хозяйство. Старики занимаются толкованием снов молодежи, проводят обряды инициации; обучают их использованию веществ и табака. Пожилые мужчины и женщины — не будучи жрецами — руководят церемониями и религиозными праздниками. Любимое развлечение хиваро — война; во главе похода обычно стоит довольно пожилой мужчина. Случается, что старые воины уводят к себе домой пленниц из вражеских племен; они спят с ними, правда те нередко изменяют им с мужчинами помоложе; тогда их могут избить, иногда до смерти. Хиваро тоже боятся посмертной мести пожилых людей. К тем, кто плохо обращался со стариками, они могут вернуться в облике опасного дикого зверя (ягуара, анаконды) и покарать обидчиков.

У народа леле, живущего неподалеку от реки Конго на территории, покрытой тропическим лесом и саванной, влияние пожилых людей было существенным примерно до 1930 года. Леле были куда менее богатыми, чем их соседи бушонг, жившие в схожих условиях: те же земледелие, охота, рыболовство, ткачество. Почвы у леле несколько менее плодородны, а засушливый период длится чуть дольше, но полностью эти обстоятельства разницу в уровне жизни между двумя племенами не объясняют; существенным здесь является социальный контекст. Антропологи, в начале века изучавшие леле, указывают на то, что они работали меньше, используя более примитивные технологии, и не стремились к личному успеху — отчасти опасаясь зависти, но главным образом потому, что степень уважения определялась не богатством, а возрастом. Разделение труда привело к тому, что пожилые мужчины занимались лишь немногими ремеслами, зато практиковали многоженство, присваивая себе женщин, — и те трудились на них; кроме того, зятья тоже были обязаны помогать им. У молодых людей есть право на общую жену: в обмен на сотканную одежду пожилой мужчина дарит им одну из своих дочерей, таким образом делая каждого из них своим зятем. Никаких дружеских отношений между разными возрастными группами не возникает. Молодые люди не должны соперничать со стариками; пожилой человек владеет монополией на свое ремесло — скажем, на игру на барабане, кузнечное дело или резьбу по дереву. В какой-то момент он передает эти навыки — и исключительное право на свое ремесло — одному из юношей, а сам отходит от дел.

Старики не заняты никакой значимой политической деятельностью, зато они располагают религиозной властью, обеспечивающей им привилегированное положение. Чтобы его сохранить, они ревностно оберегают свою незаменимость в глазах общины. Они не раскрывают секретов, связанных с проведением ритуалов и церемоний, держат в тайне рецепты снадобий; внутри своего клана лишь они владеют информацией о долговых обязательствах и брачных соглашениях: эти знания необходимы для нормального ведения общественных дел. При этом сами старики находятся в зависимости от молодых людей, ведь только у них есть силы на то, чтобы охотиться, рыбачить и таскать поклажу европейцам. Если молодежь ощущала себя притесненной, то грозилась уйти. Пожилые наказывали непокорных, не позволяя им участвовать в культовых обрядах и не давая им жен. Несмотря на такое противостояние, в обществе существовал определенный баланс: молодые люди понимали, что старики со временем всё равно умрут, что именно юношам достанется наследство в виде их вдов, а затем и все преимущества старости. Выходит, леле как бы пожертвовали общим уровнем жизни, ради того чтобы обеспечить социальные гарантии на старость. К 1949 году ситуация сильно изменилась: молодые люди приняли христианство, миссия и колониальное правительство взяли их под свою защиту. Они женились на молодых христианках и работали на европейцев. А от пожилых людей практически ничего не осталось.

Источником привилегий пожилых людей у банту тив служит их культурный вклад. Этот народ живет в Нигерии, занимается земледелием, немного скотоводством, охотой, а также собирательством, ткачеством и гончарным делом. Воспитывать детей здесь принято довольно свободно, и, повзрослев, те начинают работать вместе с родителями. Кроме того, они сильно привязаны к своим бабушкам и дедушкам, зачастую передающим своим внукам религиозный и магический опыт. Зрелость считается совершенным возрастом: от взрослого человека исходит тепло, в то время как тела детей и стариков холодны. О людях в глубокой старости говорят, что они «завершают свое тело». (При этом ни импотенцию, ни истощение тив напрямую со старением не связывают, считая первое результатом колдовства, а второе — болезни.) Формально ко всем старикам относятся с почтением, однако реальное влияние сохраняется исключительно за теми, у кого есть знания и навыки; остальным не будет доверено никаких обязанностей; их кормят, с ними обходительны, но не более того; слово таких стариков ничего не значит. Семья тив патриархальна: ее глава — самый пожилой мужчина, но только если он обладает необходимыми для этого достоинствами. Лидер общины тоже определяется по принципу старшинства — опять-таки при условии, что он достаточно компетентен; в противном случае он располагает одним лишь званием, но не обладает никаким реальным авторитетом. Мудрыми считают тех людей, которые отличаются честностью суждений, красноречием, знаниями родословных и ритуалов. Такие мудрецы и ведут за собой народ. Они «знают всякое», управляют магическими силами, отвечают за плодородие земель. Все общественные дела — договоры, войны, наследства, судебные тяжбы — приравниваются к магии, и потому ответственность за них ложится на плечи пожилых людей[45]. Старики лечат больных, улаживают конфликты, поддерживают общественный уклад. Значимость их роли в религиозной жизни общины обусловлена их близостью к предкам; они способны предсказывать будущее. У тив есть священные камни, которым они поклоняются; за приготовление пищи для подношения таким камням ответственны как раз пожилые женщины; старики обоих полов руководят обрядами. Когда у стариков иссякают силы, они покидают общественную жизнь и довольствуются почетным статусом, а иногда и вовсе отходят в тень. Некоторые продолжают исполнять религиозные обязанности. Иногда старик, уставший от жизни, собирает близких, раздает предметы культа и затем сводит счеты с жизнью.

С тем же самым мы сталкиваемся у кикуйю: старшие поколения пользуются уважением в силу своей мудрости. Кикуйю — народ банту, живущий у подножия и на склонах горы Кения; в 1948 году их популяция достигала миллиона человек, и соприкосновения с современной цивилизацией не являлись для них редкостью: они были рабами европейских фермеров. Кикуйю живут за счет земледелия и скотоводства. Ключ к пониманию их культуры — племенная система, опирающаяся на Большую Семью, в которой все работают сообща. Особое значение придается «возрастным классам», то есть группам мужчин, прошедших обряд обрезания в один и тот же год; самая старшая из таких групп обладает превосходством над остальными. Между бабушками, дедушками и внуками существует тесная связь: символически они входят в одну возрастную группу. Внука бабушка называет своим «мужем», а дедушка внучку — своей «женой». Дети уважают родителей, и поругание отца или матери — величайшее несчастье, которое ничем не смыть. Когда родители достигают преклонного возраста, их окружают заботой и хорошо ухаживают за ними. Старик, у которого нет своих детей, может рассчитывать на соседских: он считает их родными, а те помогают ему. Военным делом у кикуйю руководит молодежь, а общественными делами — пожилые люди. Власть принадлежит одному поколению на протяжении 20–30 лет: к следующему она переходит в рамках особой церемонии, называющейся итвика. Именно церемониями итвика кикуйю очерчивают границы между поколениями, в которые включены все возрастные группы. Мужчина, все дети которого уже прошли обряд обрезания и чья жена больше не может рожать, перестает участвовать в управлении делами общины, зато получает высший социальный статус и входит в верховный совет, обладающий важными религиозными функциями. Чтобы стать его членом, нужно пройти посвящение[46]. Инициированные имеют право приносить жертвы богам и духам предков, очищать ритуальные скверны, а также проклинать злых людей: их проклятия страшны. Они назначают даты обрезания и церемонии итвика. Ввиду их предполагаемой способности к непредвзятому суждению, равно как и свободы от страстей, ими же вершится правосудие. Кроме того, существует совет пожилых женщин, ответственный за поддержание нравов и наказание молодых нарушителей; этим женщинам приписывают магическую силу. Старики играют ключевую роль в инициациях. К старикам относятся как к «святым людям», спокойным, отрешенным от мирского. Их влияние зависит и от личных способностей, и от богатства. Обычно их почитают как мудрецов. В ходу поговорки: «Старый козел просто так не сплюнет» и «Старики не лгут». Женщин, лишившихся всех зубов, очень уважают: считается, что они «наполнены умом». Их хоронят с почестями, в отличие от остальных людей, чьи тела бросают гиенам.

Нередко случается, что источником привилегированного положения стариков становится их хорошая память. В том числе у народа мяо, живущего на больших высотах в лесных чащах Китая и Таиланда. Формирование весьма развитой культуры этого народа было, по всей видимости, прервано войнами. Семья у них патриархальна: сын не покидает отцовский дом вплоть до тридцатилетия. Формально глава семейства обладает правом отнять жизнь у каждого домочадца, но на практике отношения отцов и сыновей очень хорошие: они советуются друг с другом. Детей мяо рожают много; бабушки и дедушки заботятся о внуках. Женщины, дети и пожилые люди пользуются уважением, и с ними хорошо обращаются. Если старик переживет собственных потомков, оказавшись в одиночестве, он окажется под опекой главы большой семьи и будет принят, даже если станет обузой. Считается, что души умерших так и живут в своем доме, оберегая его, пока не перерождаются в младенцев. В особенности ценят стариков за то, что они хранят традиции и древние мифы — это обеспечивает им высокий общественный статус. Они выступают в роли руководителей и советчиков для всей общины. При этом принятые политические решения будут реализованы молодежью, чье согласие, таким образом, необходимо; впрочем, как правило, они следуют воле старших.

Еще более очевидную роль память играет в жизни менде, народности мусульманского вероисповедания, насчитывающей около 572 000 человек на момент 1931 года[47] и проживающей в Сьерра-Леоне. Семьи патриархальны; под одной крышей зачастую уживается несколько поколений. Главой семьи выступает самый старший мужчина; за столом сперва ест он, а потом делится едой с другими старейшинами. Существует два четко разграниченных сословия: верхнее, включающее потомков охотников и воинов, которые первыми освоили землю (к ним принадлежат вожди и их семьи; пожилых людей из их числа называют «великими»), и нижнее, состоящее из пришлых, а также потомков рабов. Первые владеют землей, которую отец передает старшему сыну, вторые же — просто ее обитатели. Хозяин вправе требовать от всей семьи различного рода услуг: работы в поле, выращивания риса, выработки пальмового масла, охоты и рыбной ловли. Он, в свою очередь, обеспечивает их одеждой. Во главе каждой такой группы стоит вождь — человек пожилой, но не обязательно самый старый, главное, чтобы у него была реальная власть и авторитет. Вождем может оказаться и женщина, если ее муж умер и при жизни был заметной фигурой. Когда вождь слабеет умом, его заменяет регент. Определить, к какому сословию принадлежит тот или иной человек, можно, только опираясь на память о его роде. Тот, кто претендует на лидерство, обязан знать историю края, все родословные, биографии основателей и их потомков; эти сведения ему всегда передают предки. Именно старейшины обладают всеми знаниями о традициях, а значит, на них держится вся политическая организация. Кроме того, менде живут в тесной связи с духами ближайших предков — тех, кто принадлежит к двум предыдущим поколениям. Их называют «дедами», и считается, что они продолжают участвовать в жизни семьи. Пожилые люди, будучи ближе прочих к умершим, выполняют роль посредников между ними и общиной. Самый старший член семьи возглавляет культ предков и является главным советником в религиозных вопросах. Но и в целом его влияние велико во всех сферах жизни.

У народов, которые развились настолько, что мало верят в магию и не придают особого значения устной традиции, роль стариков уже не столь велика. Примером может послужить живущий в Гималаях народ лепча. Лепча умеют читать, исповедуют ламаизм, работают на чайных плантациях; выращивают кукурузу, рис, просо, занимаются скотоводством и охотой. Уровень их жизни в плане питания довольно высок. Семья патриархальна; дети здесь растут счастливыми и любят родителей. Внутри семьи принято уважать возраст. Из уважения к старшим людей именуют так, словно они принадлежат к предыдущему поколению: так, родители жены или мужа становятся «дедушкой» и «бабушкой», а старшие братья и сестры — «отцом» и «матерью». Слово «старый» здесь тоже знак уважения. Дети заботятся о пожилых родителях; если у старика много живых потомков, его жизнь протекает весьма благополучно. Его здоровьем и достатком восхищаются; он оказывается чем-то вроде талисмана. Ему даже приносят подарки с надеждой перенять его достоинства. Но если у старика нет детей и он не способен работать, он становится изгоем; в лучшем случае с ним обращаются вежливо, но считают обременительным. И к мужчинам, и к женщинам здесь относятся одинаково. Антрополог Г. Горер, некоторое время живший среди лепча, вспоминал о глубоко религиозном старике, которого все презирали только потому, что он не умел читать, не имел детей и был весь покрыт язвами. Над ним смеялись и говорили: «Почему бы тебе не умереть, пока здесь европейцы, чтоб они смогли поглядеть на похороны?» В таком обществе единственной гарантией для пожилых является любовь их собственных детей — сами по себе они ценности не представляют.

Мы уже встречали множество примеров тому, что в одних обществах старики оказываются на вершине иерархии, а в других — на дне ее, в зависимости от их возможностей или материального положения. Показательный случай — народ тай, буддисты, живущие на границе Юньнаня и Мьянмы. Они делят жизнь человека на четыре этапа; переход от одного к другому отмечается религиозной церемонией Паи. Чтобы достичь четвертой ступени, когда дети уже выросли, нужно провести большой Паи — пышный обряд с песнопениями, танцами, играми, процессиями, жертвоприношениями, длящийся не меньше трех дней. Он крайне дорог и по карману лишь зажиточным людям. Если деньги позволяют, можно устраивать такой праздник не один раз, и тогда престиж человека растет. Одного возраста недостаточно, чтобы социально подняться, но, если кто-то разорился, проведя большой Паи 12 раз, к нему будут относиться с благоговением. Статус Пага, полученный таким образом, не дает никакой реальной политической или экономической власти, но, ритуально сжигая свое богатство, человек возносится на верхнюю ступень социальной лестницы.

Существуют и такие общества, в целом зажиточные и гармоничные, где старость не означает ни падения, ни дополнительного престижа. Мы увидим это на нескольких примерах, весьма между собой непохожих.

Один из них — народ куна, насчитывающий около 25 000 человек и живущий в Панаме, на побережье Атлантики и на близлежащих островах, где климат довольно мягкий, хотя временами деревням угрожают цунами. Для передвижения по тропическому лесу здесь пользуются каноэ. Куны отличаются крепким здоровьем, многие из них доживают до 100 лет. Они селятся в деревнях и трудятся коллективами: женщины заняты хозяйством и полевыми работами, мужчины ловят рыбу, охотятся, валят деревья. Куны собирают богатый урожай кукурузы, бананов, кокосов, которыми затем торгуют. Женщины хранят деньги, на которые, помимо прочего, мужчины покупают моторные лодки. Женщины и дети носят яркую традиционную одежду, мужчины одеваются по-европейски. Особое внимание уделяют гигиене: часто моются, содержат в чистоте дома и улицы.

Культура у этого народа довольно развита: у них есть свои песни, система счета, два «тайных» языка, которыми владеют лишь вожди и шаманы, и даже зачатки письменности. Их религия проста и связана прежде всего со здоровьем тела. Шаманы и лекари защищают людей от болезней. Семьи представляют собой супружеские пары, объединенные в матрилинейную группу во главе с мужем старшей из сестер. Детей рождается много. Благодаря хорошему здоровью даже очень пожилые люди продолжают вести активный образ жизни: старые женщины ведут домашние дела и торгуют кокосами; пожилые мужчины занимаются религиозными вопросами, но это не возвышает их особым образом над другими. Возраст сам по себе не дарует престижного статуса, если не сопряжен с умом и опытом. Главе семьи, обычно пожилому, подчиняются, лишь когда он действительно способен вести хозяйство. То же и с главой деревни: люди ценят прежде всего его знания, а не количество прожитых лет. В целом пожилые люди здесь ничем не выделяются, но и не создают никаких проблем.

У инков своя история: за столетие они покорили и утратили целую империю. Тем не менее их цивилизация была во многом повторяющейся и держалась на устных традициях. Среди архаических культур это одна из наиболее изученных. Интересно, какое место занимали там люди преклонного возраста.

Инки отличались жестокими нравами, но при этом располагали удивительно развитыми технологиями и сложной социальной организацией. Мужчины проводили значительную часть времени на войне и крайне жестоко обращались с пленными. В то же время они были превосходными земледельцами: умели превращать горные склоны в террасы, удобряли почву гуано, выращивали картофель, кукурузу, различные злаки и множество других растений. Они приручили ламу и альпаку — их стада процветали; зерно хранили в обширных амбарах. Осваивали рудники золота, серебра, свинца, ртути. Провели грандиозные гидравлические работы: каналы, водохранилища, шлюзы. Их территорию пересекали шесть крупных дорог, через реки были переброшены подвесные веревочные мосты. Они возводили великолепные сооружения: города, дворцы, храмы. Ремесла были очень развиты, в том числе обработка золота и серебра. Хозяйственная жизнь кипела. На ярмарках крестьяне обменивались товарами. Земли делились на три участка: один предназначался Солнцу, другой принадлежал самому инке, а третий — высшим сословиям, которые заставляли крестьян его возделывать.

Инки создали общество всеобщей занятости, и это было наиболее поразительной чертой их цивилизации. Начиная с пяти лет каждый должен был приносить пользу обществу. Мужчин распределяли по десяти категориям, женщин — по другим десяти; в девяти из них группу формировали по возрасту, а в оставшейся объединяли всех немощных. У каждой категории были свои обязанности, и от людей требовалось трудиться во благо общины изо всех сил. Самой почетной считалась категория воинов в возрасте от 25 до 50 лет: они служили царю и вельможам, некоторых отправляли в рудники. Мужчины женились примерно к 35 годам, женщины выходили замуж около 33. До 25 лет юноша должен был слушаться родителей, помогать им, служить касикам — старейшинам племени. С девяти лет девочки и девушки помогали семье, занимались ткачеством и обихаживали скотину.

Возраст не освобождал человека от обязанности трудиться. После 50 мужчины переставали заниматься военной службой и тяжелым физическим трудом, но были обязаны работать при доме вождя и на полях. Они сохраняли власть в семье. Женщины старше 50 ткали одежду для общины; они шли в услужение к зажиточным женщинам, становясь для них сиделками, кухарками и т. п. В 80 лет и позже люди уже почти не слышали и могли лишь есть и спать. И всё же для них находили занятия: они делали веревки и циновки, сторожили дома, разводили кроликов и уток, собирали траву и листья; женщины продолжали ткать и прясть, охранять дом, помогать в воспитании детей и по-прежнему служили при женщинах побогаче, надзирали за молодыми служанками. Если у старухи были собственные поля, она не испытывала нужды; в противном случае ей подавали милостыню. Мужчинам тоже оказывали поддержку: выделяли еду и одежду, ухаживали за их козами; если они заболевали, их лечили. В целом к пожилым мужчинам относились с почтением и страхом, слушались их. Они могли давать советы, учить, служить примером, наставлять людей на добродетель, учить поклонению божествам. На них возлагали обязанность присматривать за молодыми женщинами. Им было дозволено пороть юношей и девушек, если те не слушались.

Народы, населявшие Бали, примитивными назвать нельзя: веками у них существовала высокоразвитая цивилизация. Благодаря изолированности острова ее долго не затрагивало внешнее влияние. Голландцы управляли этой территорией через местную аристократию, эксплуатировавшую сельских жителей, однако не меняли их общественный уклад и образ жизни. Здесь до наших дней сохранилась архаическая культура, передаваемая устно, поскольку балийцы не умели ни читать, ни писать. Поэтому балийское общество условно можно поставить в один ряд с теми, что не имеют собственной письменной истории.

Балийцы выращивают рис и в ремесле этом добились такого совершенства, какого не достиг ни один другой народ. Они держат высокопородный скот, разводят свиней и домашнюю птицу. Фрукты, овощи и прочая сельскохозяйственная продукция весьма разнообразны и обильны, значительная часть идет на продажу на больших и многочисленных рынках. Деревни выстроены добротно и содержатся в идеальном порядке. Ремесла, а также музыка, поэзия, танцы и театр здесь очень развиты. Народ почитает аристократию, но почти не смешивается с ней. Фактически любую деревню можно рассматривать как небольшую республику с советом, в который входят все женатые мужчины, имеющие дом или участок земли. Руководители обычно выбираются, хотя иногда важна и наследственность. Они воплощают на земле власть богов: им подвластны земли, дома, вся общественная жизнь. Каждый человек в деревне тесно связан с общиной, самое суровое наказание для провинившегося — изгнание из нее. Балийцы очень гостеприимны и обходительны друг с другом. У них высокий уровень интеллекта, тела отличаются изяществом, при этом они весьма сознательно относятся к своей телесности: все жесты продуманны, гармоничны. Они охотно принимают предписанные им роли — будь то ребенок, подросток, женщина, взрослый мужчина или старик.

Детей островитяне балуют, окружают заботой и лаской; о них пекутся и родители, и бабушки с дедушками. Пожилой возраст уважают, но старикам не приписывают магических сил. В деревенских советах статус человека повышается с годами. Каждый месяц старейшины собираются и устраивают совместную трапезу с богами. Боги у балийцев близки к людям и охотно снисходят к ним. Их религия — своеобразный синтез индийских, китайских, яванских верований, проникнутый анимизмом. Они поклоняются Солнцу, Луне, воде и всем плодородным стихиям; также существует культ риса. Балийцы верят в духов, которые могут вредить живым.

Есть на Бали такая легенда: когда-то в глухой горной деревушке стариков приносили в жертву и съедали. Но со временем их всех истребили, так что хранившиеся ими знания были практически утрачены. Как-то люди решили построить просторное здание для деревенского совета, срубили деревья, но не смогли понять, где у ствола верх, а где низ; если бы они уложили бревна неправильно, это могло бы навлечь беду. Тогда один юноша сказал, что сумеет решить задачу при условии, что стариков убивать больше не будут. Ему было дано обещание. Он привел своего деда, которого всё это время укрывал, и тот научил всех отличать верхушку дерева от корневой части.

Жители деревни настаивают, что подобных жертвоприношений у них никогда не практиковали. Как бы то ни было, на всем острове к старым людям относятся с большим уважением, в первую очередь потому, что благодаря обеспеченной жизни они редко впадают в физическую немощь. Очень долго они сохраняют здоровье и не сутулятся, не теряют координацию; по-прежнему владеют своим телом так же хорошо, как в молодости. Женщины лет в 60, а то и позже, часто обладают стройной фигурой и в силах носить на голове тяжелые кувшины с водой или корзины с фруктами весом 40–50 фунтов. Они не бросают работу, если только к тому не обязывает их тяжелая болезнь. Сами балийцы полагают, что безделье опасно и для тела, и для души, поскольку, ведя праздный образ жизни, можно оказаться под воздействием враждебных сил. Более того, с возрастом женщины зачастую начинают работать еще активнее, чем прежде: бывает, что в 60 с лишним лет они управляют всем хозяйством и большую часть дел выполняют самостоятельно. Пожилые мужчины уже не слишком нагружают себя, охотнее отдаются беседам и жуют бетель. Тем не менее у них много иных обязанностей: они руководят делами деревенского объединения, выступают в роли лекарей, сказителей, учителей поэзии и искусства. Нередко они еще и выгоняют уток на поля. Кроме того, они играют важную роль во время религиозных церемоний. Есть мужчины и женщины весьма преклонного возраста, которые остаются превосходными танцорами: во время танцевального транса они изрекают пророчества. Значимость их при этом велика у обоих полов, поскольку с годами различия между мужчиной и женщиной постепенно стираются. У стариков спрашивают совета по любому поводу. Когда они становятся совсем старыми и немощными, их называют своими дедушками и бабушками: считается, что они уже близки к тому, чтобы вскоре возродиться новорожденными. В этот период их влияние ослабевает, но их продолжают хорошо кормить и бережно к ним относиться. Даже если старик очень слаб и беспомощен, он может служить жрецом в храме, правда, с более молодым помощником; то есть его деятельность носит скорее формальный характер.

Похоже на то, что у балийцев старости бояться не принято. Однако в магических представлениях фигурирует ведьма Ранга, пожирающая детей; ее изображают уродливой старухой с обвисшей грудью, чья седая шевелюра свисает чуть ли не до земли. В театральных постановках эту роль обычно исполняет старый актер: из-за своего возраста он уже не подвержен губительному влиянию злого духа, которого воплощает.

Материалы, которыми я располагала, не позволили мне подробно проанализировать еще один фактор, который, по мнению этнологов, исключительно важен для понимания положения стариков. Речь идет об особенностях социальной организации. В некоторых сообществах это просто орды или малоорганизованные группы, но, когда кланы или племена оседают на определенной территории — что обычно влечет за собой переход общества к земледелию, — часто необходимо четко разграничить различные линии родства, чтобы определить наследственные права, условия вступления в брак, природу взаимоотношений между людьми. Любая родовая линия уходит корнями к предку, он же подтверждает ее легитимность и как бы продолжает жить через нее. Предки не растворяются в прошлом; община — семейная, клановая или племенная, — владеющая землей, включает в себя и мертвых, и живых. Ее члены мистически основывают свои права на правах предков, чьими прямыми наследниками они себя считают. Иногда полагают, что предок возрождается в одном из своих потомков, и таким образом новые поколения воскрешают прежние. Не во всех родовых обществах практикуется культ предков, но именно он встречается наиболее часто. Предок при этом рассматривается как благожелательный дух, обитающий под одной крышей с потомками или как минимум покровительствующий им, если ему воздают соответствующие почести. Руководить обрядами и жертвоприношениями, совершаемыми в его честь, обязан старейшина. Он ближе к предку, чем молодежь, и сам вот-вот станет предком, поэтому его наделяют святостью. Его род сосредоточен в нем; благодаря ему налаживаются правильные отношения с другими родами: он и символ, и творец порядка. В подобных обществах у старика есть вполне определенный образ и статус, официально признанный. В ордах или племенах — как и в наших современных индустриальных обществах — положение старшего по возрасту весьма случайно и зависит от конкретных условий существования каждой группы.

* * *

Мы видим, что, говоря о положении стариков в примитивных обществах, необходимо избегать упрощений. Неверно утверждать, будто в каждом из таких обществ от стариков избавляются, чтобы дать дорогу молодым; несправедливо также изображать их судьбу в идиллических красках. Она определяется теми факторами, о которых шла речь выше, и теперь нам предстоит выяснить, какова их роль и взаимосвязь.

Первое, что бросается в глаза: у пожилого человека больше шансов выжить, во-первых, в богатых обществах, нежели в бедных, и, во-вторых, в обществах оседлых, а не кочевых. Оседлым обществам необходимо заботиться о содержании стариков так же, как и кочевым, но последние сталкиваются еще и с проблемой их перемещения. Даже если кочевники обладают какими-то материальными благами, получить их они могут лишь путем постоянных передвижений; пожилые люди просто не успевают за ними, и поэтому их бросают. Между тем в земледельческих обществах того же самого, пусть и относительного, достатка вполне хватило бы, чтобы прокормить стариков. Однако экономическое положение не является здесь решающим фактором: в целом это вопрос выбора, который делает общество под влиянием различных обстоятельств. Известно, что, несмотря на тяжкие условия, чукчи, живущие в тундре, стараются перевозить своих стариков во время кочевок, а вот некоторые земледельческие общества, притом не самые нищие, равнодушно бросают престарелых умирать с голоду.

Можно было бы предположить, что в беднейших обществах на стороне стариков выступают магия и религия. Но это не так. Постоянная необходимость удовлетворения базовых потребностей не позволяет развиваться там религиозной культуре. Магия в таких обществах представляет собой не «знание природы вещей», а совокупность простых и грубых рецептов, которые держат при себе шаманы. Шамана уважают, даже когда тот стареет, но сама по себе старость не наделяет его дополнительной магической силой. Иногда религия лишь закрепляет и освящает обычай, продиктованный необходимостью; общество одним и тем же шагом устанавливает правила, без которых ему не выжить, и тотчас оправдывает их на идеологическом уровне: мы видели это на примере нартов, а в «Нараяме» О-Рин убеждена в том, что исполняет божественную волю.

Для стариков куда более серьезной защитой является любовь их детей. Рохейм отметил прямую зависимость между благополучием в раннем возрасте и в глубокой старости. Известно, насколько сильно влияние того, как именно обращаются с человеком в детстве, на последующее формирование его личности. Если ребенок недоедает, если его не оберегают, не дают ему ласки, то и растет он в озлобленности, страхе и даже ненависти; став взрослым, он ведет себя агрессивно, и, когда родители больше не смогут о себе позаботиться, он легко отвернется от них. Напротив, если родители хорошо кормят своих детей и окружают их вниманием и заботой, те вырастают счастливыми, открытыми, доброжелательными, в них развиваются альтруистические чувства, в частности привязанность к старшим; они осознают свой долг перед ними и выполняют его. Среди всех изученных мною примеров (а их гораздо больше, чем я здесь привела) я нашла только один, где дети, росшие в благоприятных условиях, становятся жестокими в своем отношении к старикам: это случай оджибве. В то время как якуты и айны, воспитывающие детей впроголодь и сурово, безжалостно бросают престарелых, яганы и алеуты, живущие примерно в тех же условиях, но считающие ребенка королем, стариков чтут. Правда, порой они тоже оказываются жертвами порочного круга: крайняя нужда заставляет взрослых плохо кормить детей и не уделять им должного внимания. Следует отметить и то, что сыновняя любовь приобретает форму, заданную традицией и религией. Проявляя уважение и нежные чувства к родителям, сын затем старательно совершает обряды, во время которых они будут преданы смерти.

Если бы старики сохраняли способность трудиться, то могли бы надеяться на выживание. Но если они плохо питались, если им недоставало ухода, если они были изнурены тяжелой работой, то их ожидала ранняя немощь: злополучный замкнутый круг возникает и здесь.

В бедных обществах старик редко располагает имуществом, достаточным, чтобы не зависеть от других. У народов охотников-собирателей и вовсе нет никакой частной собственности: они даже не делают запасов пищи. У скотоводов и земледельцев имущество зачастую принадлежит всему роду: человек владеет лишь плодами собственной деятельности или труда, выполняемого его женами; если он переживает их или они становятся беспомощными, если он сам утрачивает трудоспособность или ему запрещено заниматься работой, предназначенной другому полу, он остается совершенно нищим. Порой глава семьи владеет стадом или землей, но, когда силы на исходе, наследники вырывают эти владения у него из рук, а то и убивают его, чтобы скорее вступить во владение. Мы видели всего два случая, когда пожилые люди сохраняли собственность: у чукчей, живущих в тайге, и у чукчей побережья, которые торговали с европейцами.

Отсюда можно заключить, что при недостатке ресурсов в большинстве случаев и земледельческие, и кочевые общества не делают выбор в пользу стариков, жертвуя ими.

Как именно пожилые люди переносят такую участь, доподлинно неизвестно. Исследователи и социологи охотно говорят о том, что старики умирают беспечно, но я приводила литературные свидетельства, позволяющие в этом усомниться.

Если общество располагает достаточным запасом ресурсов, обеспечивающим его стабильность, мы можем предположить, что оно будет заботиться о благополучии своих стариков и обустраивать собственное будущее в интересах взрослых людей. В таких условиях замкнутый круг сменяется благоприятной цепью событий: детей хорошо воспитывают и в дальнейшем они так же хорошо относятся к родителям; полноценное питание и соблюдение гигиены предохраняют человека от ранней старости и сопровождающей ее немощности; в условиях развивающейся культуры пожилые люди могут приобрести весомое влияние. Магия тогда превращается в систему мысли, близкую к науке.

Примитивные народы склонны усматривать «магическое призвание» у людей, так или иначе выделяющихся из общей массы, — калек, преступников и прочих. Старики тоже попадают в эту особую категорию. Главной чертой, делающей их незаменимыми в сфере магии, оказывается память. Об этом ясно свидетельствует приведенная мной раннебалийская легенда: община не смогла бы функционировать без традиции, носителями которой являются старики. И дело здесь не только в особых навыках, ведь взрослые люди могли бы приобрести их и самостоятельно, — община должна была следовать ритуальным предписаниям, не заложенным в самих вещах здесь и сейчас; эти предписания продиктованы прошлым и известны лишь поколениям пожилых. Так, бревна всегда можно использовать для строительства, но если сложить их не так, как того требует практика, это приведет к бедствию. Для того чтобы выпущенные стрелы достигли своей цели, необходимо знать определенные заклинания. Пожилые люди хранят эти тайны и делятся ими неохотно; мы убедились в этом на примере народа леле, где старики нарочно откладывают передачу своих знаний, оберегая таким образом незаменимость своего положения в глазах общины.

Однако эта незаменимость делает пожилого человека опасным, ведь он может использовать магические знания в личных целях. Эта двойственность имеет еще одну причину: его близость к смерти — это и близость к сверхъестественному миру. И здесь представления примитивных обществ оказываются непрочными. Смерть никогда не кажется им естественной, если только это не смерть во младенчестве; даже в глубокой старости она приписывается некоему злому колдовству[48]. При этом они прекрасно знают о том, что старик вот-вот умрет, да так, что некоторые зовут его «почти что покойником». Старик уже не принадлежит исключительно миру людей; он недосягаем для призраков и сам со дня на день станет одним из них. Отношение к умершему предку двояко: во многих культурах он благожелательный прародитель, который заботится о потомках; но он всё еще призрак, а призраков боятся — во всех культурах. Практически повсюду именно их считают виновниками всех несчастий, случающихся с человеком или кланом. Как долго они живут после смерти, неясно: спустя некоторое время они как будто рассеиваются, и от них не остается и следа. Но пока они существуют, следует стараться расположить их к себе посредством ритуалов и жертвоприношений, или, по крайней мере, от них защищаться. Только старик может отвести беду, которую несет призрак во время перехода из одной группы в другую, смены возрастного статуса, нарушения обрядового предписания. Пожилой человек уже перешел из мирской сферы в сакральную, а значит, он обладает силами, подобными тем, какие вскоре обретет его призрак.

Старику оказывается почтение, но вместе с тем он внушает страх. Страх этот возрастает в тех обществах, где магия ближе к колдовству, чем к науке, и где особенно боятся призраков. Он позволяет пожилым мужчинам занимать в обществе высокое положение и даже тиранить молодежь. Впрочем, существуют различия в отношении к просто пожилым людям и к тем, кто пребывает уже в глубокой старости. Иногда долголетием восхищаются. Оно доказывает, что человек мудро шел по жизни, а потому может послужить примером для остальных. Чтобы суметь пройти все испытания и этого мира, и мира потустороннего, нужно обладать особой магической добродетелью. Однако многие полагают, что с наступлением полной физической и умственной деградации, которую вызывает очень глубокая старость, ослабевает и эта добродетель, наравне с другими достоинствами, а значит, бояться такого человека больше не будут и он останется без защиты. Другие же считают, что магическая мощь, наоборот, с годами лишь увеличивается. И здесь снова возможны два разных подхода. Либо к старику относятся с почтением вплоть до полной беспомощности из страха и перед ним, и перед его призраком, либо стремятся как можно скорее избавиться от нарастающей угрозы, обезопасив таким образом и настоящее, и будущее; тогда его убивают, а тело уничтожают. На полинезийских островах Тробриан и в некоторых частях Японии взрослые съедали стариков, достигших определенного возраста; так они перенимали их мудрость и не позволяли им стать слишком могущественными колдунами, а позже — пророками.

Говоря о старике как о жреце или служителе культа, мы не оставляем места двусмысленности. В этом качестве он играет отчетливо позитивную и важную роль. В дело здесь снова вступает ценность его памяти. Через него происходит передача знаний о церемониях, ритуалах, танцах и песнях, необходимых для богослужений. Исполнять их предстоит как раз ему, хоть он и делится этими знаниями с другими. Кроме того, как мы увидели ранее, он выступает посредником между двумя мирами: этим и потусторонним.

Хранитель традиций, посредник между мирами, защитник от сверхъестественных сил, старик обеспечивает единство общины и сквозь время, и в настоящий момент. Часто именно он дает имя новорожденным, символически вводя их в общину. А если общество имеет сложную политическую структуру, ему может быть поручено следить за ее функционированием, ведь только он помнит родословные и может правильно определить место, которое отведено всем людям и каждой семье.

Та польза, которую приносят старики благодаря знаниям традиций, вознаграждается обычно не только уважением, но и материальным благополучием. Им приносят дары, и особое значение имеют те, что пожилые люди получают от молодых, передавая им свои тайны. Это наиболее надежная форма личного обогащения. Практикуется это лишь в достаточно состоятельных обществах с развитой культурой, где старики имеют большой авторитет.

Но в обществах еще более развитых мы сталкиваемся со снижением влияния пожилых людей. Такие общества постепенно теряют веру в духов и даже в магию: «почти что покойники» более не внушают им ужас. Престиж стариков зиждется на их позитивном культурном вкладе. В тех общинах, где практические знания и магия разделяются, и тем более там, где уже существует письменность, вклад этот ценится значительно меньше.

В гармонично устроенном обществе старикам отводят достойное место, поручая им работу по силам. Но входить в особую привилегированную группу там они больше не будут.

Старость не имеет ни того же смысла, ни тех же последствий для мужчин и женщин. Последних она наделяет особым преимуществом: с наступлением менопаузы женщина лишается своей сексуальности; ее уподобляют девочке, еще не достигшей половой зрелости, тем самым освобождая ее, как и девочку, от некоторых пищевых табу. Снимают с нее и запреты, связанные с ежемесячной нечистотой. Отныне ей дозволено принимать участие в танцах, пить, курить, сидеть рядом с мужчинами. Некоторые блага пожилым женщинам обеспечивают факторы, играющие на руку и мужчинам тоже. Особенно в матрилинейных обществах, где их культурная, религиозная, социальная и политическая роль очень значима. В других обществах их опыт тоже имеет определенную ценность. Им приписывают сверхъестественные силы, которые могут как повысить их престиж, так и обернуться против них. В целом по сравнению с мужчинами они занимают более низкое положение. Ими чаще пренебрегают. Их скорее бросят.

Во многих обществах существует тесная связь между пожилыми людьми и детьми. Это объясняется тем, что беспомощность ребенка походит на дряхлость старика: примером служит эпос о нартах, рассказывающий, что стариков укладывали в колыбель, связав по рукам и ногам. Младенец едва выходит из небытия, а старик вот-вот в него вернется. У навахо ребенок, который только начинает жить, и глубокий старик, который уже почти не живет, умирают без обиды и не становятся призраками. На практике и те и другие — лишние рты и избыточный груз; у крайне бедных племен, особенно кочевых, встречается и детоубийство, и умерщвление стариков. Бывает, что детей оставляют в живых, а пожилых людей убивают, но обратное — никогда: у ребенка, воплощающего будущее, есть превосходство над стариком, настоящим отбросом. Оба живут за счет общины, и порой в условиях нехватки ресурсов между ними образуется соперничество: дети отбирают долю у стариков. Но если последние пользуются почетом, то благодаря суровым пищевым табу они заполучают лучшую часть еды. Нередко между бабушками, дедушками и их внуками устанавливается тесная связь: символически и тех и других относят к одной и той же возрастной группе; воспитание малышей поручено старикам, а те, в свою очередь, могут ожидать помощи от внуков. На ребенка возлагают надежды, связанные с будущим, а укорененный в прошлом старик — хранитель знаний. Он должен передать их наследникам, которые обеспечат ему нечто вроде продолжения жизни — через память, культ предков или женщин, в чьем чреве он, по мнению соплеменников, сможет возродиться. Именно эта связь сохраняет коллективную общность в исторической перспективе. Освобожденный от трудовых обязанностей взрослого, старик может уделять время заботе о малышах, а те, в свою очередь, помогают бабушкам и дедушкам. Обоюдная поддержка сопровождается игривыми отношениями: из-за своей беспомощности и маргинальности и дети, и старики избавлены от многих общественных норм и условностей, а потому и те и другие далеки от серьезности взрослых; вместе они шутят, устраивают игры и соревнования.

Для примитивных народов старик действительно другой — со всей присущей этому слову двойственностью. Подобно женщине, которую в мужских мифах одновременно и боготворят, и превращают в половую тряпку, старика — иначе и по другим причинам — представляют то как недочеловека, то как сверхчеловека. Немощный и никому не нужный, он в то же время является и посредником между мирами, и магом, и жрецом: внутри и вне человеческой природы, а нередко — в обоих измерениях сразу.

В любом обществе отношение к человеку воплощается в конкретной, порой противоречивой практике. Судьба пожилых людей во многом зависит от их способностей, от престижа и богатств, которые они смогли накопить; судьба человека привилегированного отличается от участи большинства. В зависимости от того, к какой группе принадлежит старик, и от его семьи, относиться к нему будут по-разному. Теория нередко расходится с практикой: бывает, что над старостью подшучивают за глаза, но при этом реальное к ней отношение остается почтительным. Гораздо чаще происходит обратное: старость чтят на словах, однако на деле бросают стариков на произвол судьбы.

Особенно важно подчеркнуть, что старик не завоевывает свое положение самостоятельно — ему присваивают его. Во «Втором поле» я писала о том, что даже в тех случаях, когда женщины благодаря своей магии обретают почетное положение, наделяют им их мужчины. То же самое можно сказать в отношении стариков и взрослых людей. Авторитет пожилых зависит от страха, который они внушают взрослым, или почтения, которым они пользуются; без этого у них ничего не останется. Такое не раз случалось вследствие контактов с белой цивилизацией. Занде и аранда больше не монополизируют женщин. Молодые люди — например, луо в Африке — покинули свои деревни, оставив там старых родителей, чтобы найти работу в городе. Молодые леле свергли власть пожилых, приняв христианство, и стали работать на европейцев.

Если власть стариков сохраняется, то происходит это потому, что община в целом хочет таким образом сберечь традиции. В зависимости от своих возможностей и интересов коллектив решает судьбу пожилых, и те вынуждены с ней мириться, даже если сами считают себя всесильными[49].

Даже беглый обзор показывает, насколько положение старика зависит от социального контекста. Человек неизбежно переживает биологическое старение, которое влечет за собой и экономические последствия: он перестает быть продуктивным. Но скорость его увядания сильно зависит от благосостояния общины: где-то человек начинает дряхлеть уже к 40 годам, а где-то — только к 80. С другой стороны, если у общества достаточно ресурсов, оно оказывается перед выбором: либо считать пожилого человека обузой, либо, напротив, вовлекать его в коллектив, члены которого отчасти готовы жертвовать своими богатствами ради собственной старости. И всё-таки вопрос не только в материальном положении, в котором оказывается пожилой человек, но еще и в том, насколько его ценят: с ним могут хорошо обращаться, но при этом либо презирать, либо почитать или испытывать перед ним страх. Этот статус зависит от задач, которые ставит перед собой общество. Я упоминала, что понятие «упадок» имеет смысл лишь в контексте достижения некой конечной цели, к которой мы движемся или от которой отдаляемся. Если группа занята повседневным выживанием, то стать лишним ртом — значит прийти в упадок. Но если, мистически связанная с предками, она рассчитывает обрести духовное бессмертие, то воплощением этого бессмертия станет старик, принадлежащий одновременно и прошлому, и потустороннему миру; тогда даже полная физическая немощь может восприниматься вершиной жизненного пути человека. Чаще всего такой пик приходится на период «седины», а вот телесная дряхлость уже считается упадком, хотя и не всегда.

Значение старости определяется тем значением, которое люди придают своему существованию, а ее ценность — их ценностями вообще. И наоборот: в отношении общества к старикам можно безошибочно выявить его истинные — и зачастую весьма искусно завуалированные — принципы и цели.

Практические решения, которые примитивные общества принимают в отношении проблем, связанных со стариками, очень разнятся: их либо убивают, либо бросают умирать, либо так или иначе заботятся о них, позволяя выжить, либо обеспечивают им комфортное существование, либо даже боготворят и осыпают дарами. Мы увидим, что даже так называемые цивилизованные народы прибегают к тем же самым мерам; разве что напрямую стариков там не убивают.