Родители Франциски Финк не могли найти объяснение случившемуся. Она была такой красивой, изящной девочкой, одной из лучших танцовщиц в труппе. Танцевать она не разучилась и делала это по-прежнему хорошо, но роль Жизели или сильфиды не предполагает, что ты возвышаешься над партнером и у него трясутся руки, когда он поднимает тебя в гран жете [13]. До того, как Франциска родилась, по Бельгии ездил с гастролями русский танцовщик огромного роста. Ее отец мучился ревностью к нему, и когда Франциска стала расти, эта ревность превратилась в подозрение, несмотря на то что теперь ее мать и танцора разделяли годы и океан. Он никогда не говорил жене об этом, – а она могла бы уверить его, что была уже на втором месяце до приезда русского, – и вместо этого обрушивал весь свой гнев на дочь, не разрешая ей есть больше одного раза в день и услав ее во второй ряд кордебалета.

Франциска мечтала стать примой с того самого момента, как сделала первый шаг-шассе [14]на сцене, и, как и ее родители, не могла объяснить, что с ней происходит. День за днем она делала все как обычно: растяжки, репетиции, выступления. Но потом замечала незнакомку в зеркале или обнаруживала, что стала на голову выше товарки, хотя в прошлом сезоне они были одного роста.

Части ее тела росли в разном темпе. Руки и ноги становились огромными, а грудь оставалась плоской. Лоб стал выше, а челюсть – квадратной. Однажды она услышала, как отец назвал ее уродиной.

Франциска попыталась забыть об этом. Чтобы стать примой, необязательно быть красавицей. Но вот огромной быть нельзя. Она игнорировала голодные спазмы и спала на полу, прижав голову к стене, а ноги – к мешку с песком, чтобы ее кости, встретив сопротивление, перестали расти.

Но они не перестали.

И все же Франциска продолжала тренироваться и смеяться. Она не знала, как жить по-другому.

Когда ей исполнилось пятнадцать, она стала слишком большой даже для заднего ряда, а брань, которой ее осыпал отец, – еще более злобной.

Когда Франциске передали визитную карточку Дж. С. Блума из Цирка Данбери, Блума и K°., она приняла предложение встретиться и выпить чая, нацарапанное на обороте.

До этого момента ее жизнь была довольно уединенной, но полной отелей, театров или отдельных фургонов, жизнью танцовщицы, отец которой изо всех сил старается спрятать предмет своего стыда. И когда Франциска шла в чайную, она вдруг осознала, что переросла не только балет, но и обычных людей. Никто из прохожих, ни мужчины, ни женщины, не могли равняться с ней. Мальчишка-газетчик подбежал к ней и потыкал пальцем в ноги, думая, что это деревянные ходули.

Франциска почти уже повернула назад, чтобы бежать обратно в театр. Потом она много раз жалела о том, что не сделала этого.

Но за столиком в центре чайной мистер Блум стал потчевать ее рассказами о цирке. Ему не было стыдно, что его видят рядом с ней. Наоборот, он несколько раз упомянул о том, какая она уникальная и прекрасная. Он хвалил ее талант и обещал ей сольный номер в своем представлении.

Так Франциска Финк стала Фантастической Фанни, сменив одну мечту на другую, а театр на шатер цирка. Очень скоро ее мечта стала реальностью, ей громко аплодировали, когда она танцевала после укротителей львов, канатоходцев и акробатов, летающих на трапеции.

Но очень скоро владелец цирка заставил ее танцевать перед пьяницами и дебоширами, которые платили на десять центов больше, чтобы увидеть ее длинные ноги в шелковых чулках. Когда Фанни пожаловалась, что эти мужчины говорят гадости и улюлюкают, и умоляла вернуть ее в шатер, мистер Блум поставил ультиматум: или она выступает в этой интермедии, или уходит.

Но куда ей было идти? Родители никогда не приняли бы ее назад в труппу. Что было делать? Фантастическая Фанни умела лишь танцевать и шить, больше ничего. Она могла бы найти работу как портниха или помощница модистки, но увы – тут мистер Блум вздохнул с притворной жалостью – кто же возьмет на работу такую гигантскую женщину? Нет, она должна остаться, здесь ее место.

Фанни ему поверила.

И все же она по-прежнему тренировалась и смеялась, даже с разбитым сердцем и растоптанной мечтой.

Одна-единственная подруга Фанни, эмигрантка Лена, глотала шпаги и огонь. У Лены были красивое лицо, прекрасная фигура старлетки и сухая левая рука с рождения, поэтому она тоже выступала в интермедии.

Иногда, если Фанни приходилось долго ждать своего выхода, она тайком уходила из шатра, чтобы посмотреть, как выступает Лена. Каждый раз, когда она открывала свои гладкие, в красной помаде, губы и погружала пылающий факел или острое лезвие в свое горло, Фанни вздрагивала и затаивала дыхание. Малейшая неточность, и Лена умрет. И лишь когда номер заканчивался и публика хлопала, Фанни снова могла вздохнуть полной грудью.

Но не только Фанни наблюдала за Леной между номерами. Бруно, цирковой силач, тоже часто стоял возле зрителей, скрестив руки на груди и нахмурившись. Но не переживал и не восхищался, а лишь следил за тем, чтобы мужчины, притиснувшиеся к сцене, до нее не дотронулись.

Фанни так и не смогла понять, почему Лена считала это любовью.

Однажды к их труппе присоединился музыкант. Сначала Фанни совсем не обращала на него внимания, уже научившись быть недоверчивой и равнодушной, как все остальные. Но однажды, смеясь над какой-то шуткой Лены, она поймала взгляд музыканта с другого конца кухонного шатра. Из-за искривленных ног он едва доставал Фанни до пояса, у него были весьма заметный нос и добрые серые глаза.

Через несколько дней он спросил, нельзя ли ему сесть с ней рядом. Несмотря на то что за столом сидели и Лена, и, к сожалению, Бруно, и вообще было полно свободных мест.

На следующий день он снова сел рядом с ней. И через день тоже.

Он не был разговорчив, но его глаза говорили все. Для него она была не великаншей, а просто женщиной. И хотя Фанни по-прежнему искала глазами Лену, ей нравилось его общество. Когда удавалось его разговорить, они беседовали о том, чтобы покинуть цирк и собрать собственную труппу. Они бы взяли с собой Лену. Но только без Бруно.

Теперь Фанни меньше тренировалась, но все еще находила поводы для смеха. Она думала, что идея музыканта о том, чтобы покинуть цирк, – это всего лишь журавль в небе, повод посмеяться и помечтать перед тем, как вернуться в реальность.

Но однажды они действительно ушли, и их было уже не двое, а трое. Фанни, музыкант и новорожденный младенец у нее на руках.