Куда девался Роли? Он же просто пошел в пекарню за сахаром. Где же он так долго? Какао только обжарили, очистили, теперь его – в меланжер и смешать с тростниковым сахаром. Рудольф терпеть не мог прерывать работу, и Роли прекрасно это знал. Да что там такое, в конце концов?

Пекарня походила на ринг. В одном углу – Кристоф, которого Рудольф всегда считал человеком рассудительным. В другом – Ули, этого скорее можно счесть задирой. Кто на кого пошел – непонятно, но Роли вовремя вмешался и теперь не то сдерживал Кристофа, не то защищал его от Ули. Отец стоял в своем углу и раскатывал тесто деревянной скалкой.

– Что здесь происходит? – заговорил Рудольф.

– Этот болван дерется на стороне фабричных рабочих, хотя он вовсе не один из них! – кричал Ули. – Мы ремесленники, а не фабричные!

Ули рвался к Кристофу, Роли не пускал. Вдова Хюрлиманн от души кормила своего нового квартиранта, а от работы в пекарне руки у Роли налились силой.

– Нет никакой шоколадной фабрики, – голосил Ули, – одно название!

– Верно, – поддержал отец, – мы всегда были и остаемся ремесленным предприятием здесь, на Маркт-гассе.

Какая фабрика? При чем тут фабрика? Рудольф был в полном недоумении. Ну, делают они вдвоем с Роли шоколад своими руками, и все! Разве можно это скромное производство сравнить с какой-нибудь ткацкой фабрикой, где сотни рабочих и станков? Рудольф промолчал, Кристоф больше в драку не лез.

Но Ули все не унимался:

– Это все та бабенка ему напела! Она сама фабричная! Другие рабочие западают на ее смазливую физиономию, да только нагла она больно и не нужен ей никто!

О ком он вообще говорит?

– Ты Френи не тронь! – прорычал Кристоф.

– Мало ей своих бед, – вопил Ули, – так теперь она еще и на собрания бегает к этому коммунисту, который решил показать богачам, кто тут главный.

Ах, так речь шла об учителе Трайхлере. О нем теперь ежедневно, с искренней ненавистью, писали газеты.

– Он союз основал, выскочка этот. Для недовольных пролетариев в Цюрихе. Где они, пролетарии-то твои, а, Кристоф? Дурак, баба ему голову вскружила, теперь и бегает за ней на собрания!

– Он и здесь, у нас, эти свои идеи проповедует, – подал голос отец из своего угла. – Но в нашей пекарне политике не место! Этот Трайхлер и его люди только с толку сбивают рабочих. А тем бы радоваться, что у них работа и хлеб есть. Чего еще-то надо?

Давид Шпрюнгли редко произносил сразу столько фраз. Целая речь получилась, гляди-ка ты!

– Может быть, на фабриках не работают по четырнадцать часов, а? – возразил Кристоф. – Это же не жизнь!

– Не жизнь? – фыркнул старик. – Стало быть, я не жил последние полвека, так, что ли? Четырнадцать часов! Я и поболе работал.

– А когда фабричные рабочие больше не могут работать, их детям приходится за них вкалывать, потому что никому не удается накопить на старость или на случай болезни, – негодовал Кристоф. – Они же не рабочие, они – рабы, и не на английских шахтах каких-нибудь или на хлопковых полях американских, а посреди богатого Цюриха!

– Рабы, как же! – закричал Ули. – Покажите мне хоть одного рабочего в Цюрихе, чтоб его хозяин бил или порол за промахи или опоздание на работу. А рабов-то порют, болван!

– А я и не говорил, что бьют! – защищался Кристоф. – Только ежели кто опаздывает, когда ребенок дома болен, тому час из жалования вычитают. И за ошибки платить заставляют. А им станком может и палец отхватить, и руку целиком!

– А почему ты вдруг так заботишься об условиях труда фабричных рабочих? – заговорил Рудольф, прекрасно понимая, что хотел сказать Кристоф, следовало бы и остальным это тоже понять. – В конце концов, ты же не рабочий, не работаешь по четырнадцать часов, разве только перед Рождеством. И духовка тебе руку не оттяпает, пальцы обожжет разве, да и все.

– А я не о себе говорю, – отвечал Кристоф, – больно мучаются они, рабочие-то! Видали вы когда-нибудь рабочий квартал в Ауссерзиле? Бывали там? Знаете, как эти люди живут?

Ответа не последовало.

– Как животные! Семьи по восемь, девять, десять человек все вместе в одной, в двух комнатах, а некоторым приходится еще и сдавать свои спальные места. Каждый день – одна картошка, что дети с полей тащат, и это еще если повезет унести что-нибудь.

– Ты-то уж точно не голодаешь, Кристоф, – напомнил Рудольф, – ты кондитер, у тебя жизнь довольно сладкая.

– У меня-то да, но дело ведь не во мне и не в тебе, Ули. – Кристоф немного успокоился, и напряжение в пекарне несколько спало. – Только ведь одними-то пирожными я питаться не могу, и никто не может. Нам картошка нужна, хлеб, мясо, овощи. А нынче все так дорого стало. Люди бедны и еще беднеют. Нам надо держаться вместе.

Рано Рудольф обрадовался, что все улеглось, ошибся.

– Держитесь вместе! – рявкнул Ули. – Все этот Трайхлер воду мутит! Хочет войны рабочих против хозяев!

– Это так, Кристоф? – спросил Рудольф.

– Точно не знаю, – признался работник.

– Зато подружка твоя знает! – голосил Ули.

– Я знаю, что после последнего повышения цен в октябре людям есть нечего. Вот что мне известно, – отвечал Кристоф.

– И что это за союз такой, что основал этот безумец? – снова вмешался отец.

– Он его называет «Ассоциацией взаимопомощи и образования», – доложил Ули.

– Взаимопомощь – это добро, – отозвался Давид Шпрюнгли, – тут ничего супротив не скажешь. А образование к чему? Он что, собрался рабочих латыни учить, что ли?

Ули единственный захихикал.

– Рабочие по большей части вообще ни читать, ни писать не умеют, – напомнил Кристоф.

– Как же тогда Трайхлер распространяет среди людей свои социалистические идеи? В газете сказано, что на его собрания в «Цветке» в Ауссерзиле почти двести человек приходят.

– Полицейские шпики уже каждого пересчитали, – горько усмехнулся Кристоф, – иногда даже по два раза. Это еще женщин не считали, только мужчин.

– Я надеюсь, ты там не был, Кристоф? – насторожился Рудольф.

– А если был? – дерзко бросил Кристоф.

Давид достал из ящика газету и развернул ее. Он по-прежнему читал без очков.

– Здесь пишут, что социалистическому злу нужно своевременно и решительно противостоять, пока оно не пустило корни. Вот, слушайте: владельцы фабрик, мастерских и вообще крупных предприятий могут оказать немалую помощь в этом, пригрозив своим работникам увольнением со службы, в случае если те вступят в сговор с коммунистами.

– Угрожаете? – спросил Кристоф.

– Думай как хочешь, – ответил Давид.

Ули зло ухмылялся, а Рудольф только качал головой. Но сейчас не время и не место спорить с отцом.

– Теперь возвращайтесь к своей работе, – увещевал Рудольф. – И извольте помириться. Будьте так добры.

– Я – с этим бунтарем? – уперся Ули.

– Кристоф уже много лет служит помощником здесь, в пекарне. Трудится на совесть, как и ты. И парень он хороший, добрый.

– Ха! – выкрикнул Ули. – Увидишь еще, кого ты тут пригрел, у себя в пекарне, Руди. Да он же почти радикал!

– Он мой помощник, уймись. Приступайте к своей работе, хватит разговоров.

Когда они вернулись на шоколадную фабрику, Рудольф обнаружил, что Роли совершенно забыл о сахаре.

После ужина Рудольф пожелал детям доброй ночи. Хеди умоляла, чтобы он рассказал им историю, хоть самую коротенькую. Ида преданно смотрела на него своими темными глазами из-под длинных густых ресниц и вторила сестре.

– Пожалуйста, пожалуйста, папочка, – умоляла она.

– Я так устал сегодня, ничего не могу придумать, – пожаловался Рудольф. – В прошлый раз я уже рассказывал вам, как окончились мои странствия, как я вернулся в Цюрих и увидел на озере первый пароход. Помните?

– Да-а-а! – хором заверещали дети.

– Младшую-то не разбуди`те. Она уже спит. И вам пора.

– Нет, – возразила Ида, – еще одну историю.

– Кончились мои истории. Не знаю больше.

– Тогда просто начни все сначала, – предложила Хеди. – Как ты ушел из города со своим ранцем, о французах.

– Еще раз? Но вы же всё знаете уже.

– Не страшно! – заверила Хеди.

– Пойдет, – подхватила Ида.

– Ладно, – сдался Рудольф, – только недолго и очень тихо, а то Эльзи разбудим.

Когда он закрыл дверь в детскую и наконец, совершенно измученный, рухнул в постель, Катарина в ночной рубашке сидела на краю кровати и вытаскивала шпильки из прически.

– Они тебя снова провели, наши три грации?

– Иначе я бы давно уже спал, – ответил Рудольф, – совсем сил нет.

– Я слышала, сегодня в пекарне произошла ссора?

– Ага. Правда ли, что Френи ходит к этому Трайхлеру? Отец зовет его сумасшедшим.

– А она утверждает, что этот человек совершенно прав. И что кто-то должен однажды сказать правду и встать на защиту рабочих.

Рудольф вздохнул. Катарина и ее Френи – подруги не разлей вода.

– Все хулят этого учителя Трайхлера. А ведь он не одинок. Сотни людей приходят на его выступления и собрания, и ассоциация помощи, которую он основал, – настоящее благословение, – продолжала Катарина.

Рудольф снова вздохнул. Значит, его жена тоже на стороне этого бунтаря?

– Нельзя же, чтобы богатые просто богатели, не заботясь о бедных. В конце концов, именно рабочие создают это богатство своими руками. Оно же не на дороге валяется – бери кто хочет. Получается, богатые богатеют за счет бедных. Верно?

С этим согласится любой здравомыслящий человек. Рудольф кивнул. Он ничего не стал говорить о том, как предприниматели рискуют, как обязаны постоянно размещать и выполнять заказы, чтобы сохранять все эти рабочие места и выплачивать жалование в конце месяца. Катарина теперь это все не оценит.

Жена испытующе поглядела на него:

– Рабочие – не рабы и не скотина какая-нибудь, они такие же люди, как и мы, буржуазия и состоятельные люди. Как в семье – тот, у кого больше, должен поделиться с неимущими. Так же и на фабрике. Богатые строят себе новые особняки, один роскошней другого, парки разбивают, отправляют своих детей в хорошие школы и университеты, и никого не волнует, что у бригадира дома больная жена или что работница рожает и не может позволит себе пригласить акушерку.

Да уж не ходит ли Катарина сама на эти собрания в Ауссерзиль? Нет, она бы не пошла.

– Как бы то ни было, это не по-христиански, – продолжала Катарина, – в Библии совсем не так написано. Там ведь сказано, что скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем богатый попадет в рай. И это имеются в виду те богатые, что не делятся своим богатством.

– Аминь, – согласился Рудольф, стараясь говорить непринужденно. – Это была настоящая проповедь, Катрина. Ты мне скажи, Френи и наш Кристоф, они вместе?

– Думаю, да. Кристоф – он же славный парень. Или нет?

– Да, но в пекарне говорят, что твоя подруга Френи вскружила ему голову.

– Ну, что-то в этом роде. А тебя действительно удивляет, что Ули и твой отец нападают на Кристофа?

Рудольф не понимал, к чему клонит жена.

– Меня нет. В пекарне всегда было две партии. Старики всегда хотели, чтобы все было как раньше, как заведено. У них будто шоры, как у лошадей. Они настроены против всего нового и уверены, что разбираются во всем лучше, чем мы, молодые.

Жена энергично взялась за щетку и стала расчесывать свои длинные волосы, пока они не заблестели. Усталый Рудольф залез уже под одеяло, но еще украдкой наблюдал за женой.

– Роли им тогда тоже не понравился. Кого это нам тут Рудольф притащил? Будто ты чесотку в дом принес.

– Ну уж прямо так худо, по´лно, не преувеличивай.

– Это теперь не так худо, – возразила Катарина, – годы прошли, они убедились, что парень на что-то годится. Теперь за Кристофа взялись. Теперь он им ненадежный, не работящий. А он человек храбрый, честный, и вообще – очень милый.

– Не будь он женихом твоей подруги, можно было бы подумать, что он тебе нравится.

– Ерунда. А ежели он жених Френи, стало быть, хороший человек. И чего на него так набросились-то! Роли, между прочим, тоже на стороне Кристофа, и Симон тоже.

– Симон ни на чьей стороне, он сам по себе.

– А Роли занят другими делами, – буркнула Катарина.

Рудольф изумленно посмотрел на жену:

– Чем же это? Чего я не знаю о Роли, я работаю с ним весь день? Ты иногда говоришь загадками, как оракул.

– Ах, Рудольф, – улыбнулась Катарина, – тут дела сердечные, тут о женщине речь идет. Ты – хозяин, и ты печешься о своем шоколаде, о бухгалтерии, о цифрах, о стратегиях, о прибыли. А я – жена хозяина. Я забочусь не только о детях и семье, но и о работниках. Жене хозяина положено заботиться о людях, что работают на нас, осведомляться о больном отце, о сестре, которая недавно вышла замуж и переехала в деревню, и так далее. Так и узнаём мы об их приватной жизни.

Катарина закончила расчесывать волосы, и они свисали теперь по всей спине, как мерцающий шелк.

– А что нынче у Роли, можешь мне сказать? – поинтересовался Рудольф.

– В другой раз, Рудольф, пожалуйста. Это не имеет никакого отношения к предприятию. Я так устала сегодня. Радуйся, что в пекарне снова мир. Сдается мне, эти коммунисты, как их ругает газета, вовсе не черти какие-то. Рабочие ведь тоже люди. Нельзя же их сначала безжалостно эксплуатировать, а потом бросить умирать, как старую собаку, что не может больше кусаться.

– Эксплуатировать? Ты что такое говоришь? Не хватает только, чтобы меня считали эксплуататором. Я‐то тут при чем!

– Ты не такой. Но среди промышленников, особенно шелковых фабрикантов, есть такие. И они как раз и есть самые настоящие эксплуататоры.

Что же это такое с женой? Все подружка виновата?

– Что-то должно произойти, потому что фабриканты по доброй воле не уступят.

– Катрина, я тебя не узнаю, – вздохнул Рудольф.

– Что ты имеешь в виду? Что мать троих детей и супруга предпринимателя не может так думать?

– Пусть думает что хочет, только вслух это произносить не обязательно, родная моя. Рабочие знают свое место, надо и нам знать. Остальное – морок.

– В этом ты прав, дорогой. До чего ж ты умен!

– Ты смеешься надо мной, мать моих дочерей?

– Нет, не смеюсь. Ты прав по-своему. Как и я по-своему права.

– Кое-что еще, Катарина. – Рудольф придвинулся немного ближе к жене. – Когда мы собираемся завести четвертого ребенка?

– Ты хочешь сказать, нашего первого сына?

Рудольф кивнул.

– Это тебя отец подослал?

– Катарина!

– Ладно тебе, только об этом и разговоров. Уже в городе гадают, когда у младшего Шпрюнгли наконец родится сын. Так и говорят.

– Мне все равно. А тебе?

– И мне, но ты бы предпочел первого сына, а не четвертую дочь, верно?

– А ты? – спросил Рудольф.

– Я приму как есть. Если Господу угодно подарить нам четырех дочерей, то…

– Тогда сделаем пятую попытку. В этом нет ничего плохого, – сказал Рудольф и протянул Катарине одеяло.

Когда она легла рядом с ним, он нежно погладил ее по руке, с внутренней стороны, где рука особенно чувствительна.

– А не многовато ли?

– Не нравится, как я глажу?

– Нет, детей не многовато?

– Но сын нам точно нужен. А лучше…

– Что?

– Лучше два.

– Почему? Ты что-то задумал или просто на всякий случай?

– Да я просто хочу двух сыновей, вот и все. И, судя по всему, ты сегодня либо очень устала, либо тебе уже все равно. В противном случае ты бы уже набросилась на меня: а как же наши дочери? Но я ведь не могу оставить компанию одной из них, правда же?

– Отчего бы и нет? – пробормотала Катарина, свернувшись калачиком, как кошка.

– Я стану первым и единственным таким предпринимателем во всем Цюрихе.

– Ну и что? – прошептала Катарина.

На самом деле это был скорее даже не шепот, а шелест или журчание. Но Рудольф этот язык сразу понял.