– Что у нас тут прекрасного? Сюшар, Кайе, а где шоколад от Шпрюнгли? – Аптекарь поскреб подбородок.

Рудольф стоял посреди магазина за конторкой, склонившись над книгами, с карандашом за ухом.

– Вот уж что хочется продавать больше всего, – откликнулась Аннарёзли. – Но у нас нет пока ни единого батончика.

– Да? Отчего же Шпрюнгли-младший не слепит наконец что-нибудь?

– Это уж вы у него самого спросите. – Она оглянулась на Рудольфа.

– Флюкигер, чем могу служить? – Рудольф вышел навстречу аптекарю.

– Мне бы шоколадку от Шпрюнгли, но розовощекая Рёзли утверждает, что такого еще нет.

– Да уж, – вздохнул Рудольф, – готовый шоколад от мэтра Кайе или Сюшара получить легче, чем поставку сырья в Цюрих. Да и стоит будь здоров, шоколад по-прежнему считается роскошью, и лишь немногие могут его себе позволить.

– Я вот могу, – отозвался аптекарь, – хоть и редко. И шоколад от Кайе мне нравится больше, нежели от Сюшара. Но шоколад от Шпрюнгли будет, несомненно, самым вкусным.

– Сами видите, здесь в доме нет места для нового производства. И персонал перегружен, все трудятся на износ. Спятить можно.

– Понимаю. – Флюкигер снова поскреб подбородок, кивнул, дождался, когда Аннарёзли выйдет в пекарню, и спросил: – А что твоя Дульсинея? Что-то давно не видно ее в Цюрихе, так ведь?

– Да здесь она. Только звать ее не Дульсинея, а Катарина.

– И скоро ли будем праздновать свадьбу в Маркт-гассе?

– Она вернулась в Цюрих, потому как у нее мать захворала. А жениться мы собирались в этом году. Но пока матушка ее больна, пожениться не удастся. Она у родителей одна, печется нынче об обоих и ко мне переехать никак не может.

– Сюда? А стоит ли? Тут станет еще теснее. Хорошо ли это?

– Пойдет для начала. У нас долги. Отец сочтет меня умалишенным, ежели я сейчас поведу речь о новом жилье для меня и Катарины.

– Поживем – увидим, – заметил аптекарь. – Поначалу и то неплохо. Но вы уже точно сговорились, она выходит за тебя?

– Да, условились обо всем. Выходит за меня, только не прямо сейчас, – Рудольф прикусил губу и нервно поправил рукав.

– Quo-usque tandem abutere, Catarina, patientia nostra? – процитировал аптекарь.

– И что сие означает? – спросил Рудольф. – Нам, кондитерам, знаете ли, латынь без надобности.

– Доколе же еще, Катарина, будешь ты злоупотреблять нашим терпением, – перевел Флюкигер.

– И кто это так говорил? – не поверил Рудольф.

– Цицерон, римский консул, лет за шестьдесят до Рождества Христова, – объяснил Флюкигер. – Он, правда, обращался к некоему Катилине, был такой подлый предатель и заговорщик, Катарина твоя здесь ни при чем. – Аптекарь похлопал Рудольфа по плечу. – Терпения тебе, мальчик мой. Пусть и глубоко оно спрятано в душе у нас, как сокровище. Patientia animi occultas divitias habet. Публий Сир [14]. Да, ох уж эти латиняне, – пробормотал сосед, пока Рудольф открывал перед ним дверь, – многое было ведомо древним римлянам. Только вот шоколада они еще не знали. Его привез из-за океана другой итальянец много позже. Двигаясь не в том направлении, на запад, за край света.

Казалось, аптекарь почти забыл, о чем думал и что цитировал.

– Счастливо! – крикнул сосед Рудольфу через переулок. – И терпения, мальчик мой. У тебя еще вся жизнь впереди.

Терпение, подумал Рудольф, вот его-то более всего и не хватает.