Итак, я у двери в квартиру Хильды Уинслоу.

И что теперь?

Можно, конечно, постучать, только я уже всполошил ее своим звонком, стук все только усугубит. Она наверняка спросит, кто там, глянет в глазок. Узнает ли она меня в лицо? Вероятно, нет, если только не слышала новости о моем побеге. В конце концов, она может просто не открыть дверь.

Так что вариант номер один – «постучать» – так себе вариант.

Уличный торговец на Шестой авеню продал мне бейсболку «Янкис», так что Хильда не узнает, что я сбрил волосы, и не сможет меня правильно описать. После встречи с ней я избавлюсь от головного убора.

Вариант номер два: просто выбить дверь или, не знаю, прострелить замок. Ой, да ну, разве Хильда не начнет вопить: «Убивают!», разве ее соседи не сообщат о выстрелах в полицию? Дурацкий вариант, одним словом.

Ну и вариант номер три… которого у меня нет. Пока. Но нельзя же так и торчать в коридоре, дожидаясь, пока кто-то меня заметит и спросит, в чем дело. А я не очень-то продумал все детали. Я столько часов промаялся в машине Рейчел – причем сегодня! – и даже не подумал составить четкий план. Ну что ж, сам виноват.

Слева от меня – дверь, ведущая к пожарной лестнице; так, может, спрячусь там и подожду, пока Хильда-Гарриет не откроет дверь? Хотя час-то поздний, а ей за восемьдесят, она может и не выходить из квартиры по вечерам.

Обдумывая следующий вариант, я вдруг вижу, как поворачивается ручка двери в квартиру 4B.

Кто-то сейчас выйдет.

К черту план, дальше действует чистый инстинкт. Понятия не имею, зачем Хильда Уинслоу решила выбраться из своей норы (наверное, собиралась проверить и забрать пакет, оставленный в фойе), но это не важно. Я действую решительно. Как только створка приоткрывается, я тараню ее плечом – и та распахивается настежь.

На мгновение меня охватывает испуг, что я мог сбить старуху тяжелой дверью, прорываясь в квартиру. Однако Хильда Уинслоу все еще на ногах, она таращится на меня, отступает на шаг и явно собирается кричать. Я поступаю примитивнее всего, без колебаний сгребая ее и неуклюже, но крепко зажимая ей рот. Дверь захлопывается от моего пинка. По-прежнему не давая Хильде позвать на помощь, я заставляю ее прижаться затылком к моей груди и шепчу:

– Я не хочу вам навредить.

Боже, я и правда это сказал? Если и да, вряд ли эти слова ее успокоят. Хильда извивается, хватает меня за руку, – она сопротивляется. Но я держу крепко. Как бы я ни желал обойтись с ней по-доброму, затеять трезвый, вежливый разговор, не думаю, что это как-то поможет мне или Мэттью.

– Я просто хочу поговорить, ладно? – Свободной рукой я вытаскиваю пистолет и демонстрирую ей. – Как только я узнаю правду, то уйду. Кивните, если поняли.

Ей удается кивнуть, несмотря на то что ее затылок все еще прижат к моей груди.

– Сейчас я уберу руку. А вы, прошу, не заставляйте причинять вам боль.

Я говорю как в каком-то старом кино, потому что не знаю, что еще тут можно сказать или как сгладить ситуацию. Я отпускаю Хильду. Черт, надеюсь, она не закричит, в противном случае… Ну не стрелять же мне в нее? Точно так же я не собираюсь бить ее пистолетной рукоятью по голове или мучить. Или собираюсь? Все-таки Хильда Уинслоу оболгала меня, нарушила присягу, из-за чего меня обвинили в убийстве собственного сына. Зная это, как далеко я могу зайти? Хоть бы она не заставила меня проверять это.

– Чего ты хочешь? – Хильда Уинслоу оборачивается на меня.

– Вы ведь знаете, кто я?

– Ты – Дэвид.

Ее голос звучит на удивление ровно и уверенно. Она смотрит не отводя взгляда, не нагличая, но и не показывая страха или дрожи.

– Зачем ты здесь?

– Вы солгали.

– Что ты имеешь в виду?

– Ваши показания тогда, на суде… Все было ложью.

– Вовсе нет.

Ну все, теперь у меня и впрямь нет выбора; я поднимаю пистолет и утыкаю дуло в лоб старухи.

– Выслушайте меня, – говорю я, надеясь, что голос не подведет. – Мне терять нечего, вы же понимаете? И если вы снова соврете, если я сию минуту не услышу правду, тогда вам не жить. Я не хочу вас убивать, правда не хочу. Однако сейчас либо мой сын, либо вы.

Старуха принимается быстро-быстро моргать.

– Да, вот именно. Мой сын до сих пор жив. Знаю, вы мне не верите, но мне некогда вас переубеждать. Сам я верю, что он жив, и этого хватит. Хватит для хладнокровного убийства ради того, чтобы найти его. Я понятно выражаюсь?

– Не знаю, чего ты от меня хочешь…

Тут я бью ее по лицу дулом пистолета. Не наотмашь, переступая через себя, и клянусь, я ударил ее в первый и последний раз, – но его достаточно, чтобы убедить ее в серьезности моих намерений, а заодно дать мне почувствовать себя конченой гнидой.

– Вы сменили имя, сменили город! А сделали вы это потому, что солгали под присягой и хотели скрыться. Я не собираюсь как-то мстить или отыгрываться, но вы явно врали не без причины, и эта причина, какой бы она ни была, может помочь мне найти сына. Поэтому либо я узнаю, в чем она была, либо вы умрете.

Мы глядим друг на друга. Затем Хильда-Гарриет произносит:

– Ты не в себе, Дэвид.

– Не отрицаю.

– Ты же не думаешь, что твой сын и в самом деле жив?

– О, я в этом уверен.

Хильда невольно подносит руку к губам, качает головой, закрывает глаза… Я не опускаю пистолет. Она снова смотрит на меня – изменившимися глазами: из них исчезли вызов и упрямство.

– Даже не верится, что ты в конце концов пришел, Дэвид.

Я молчу.

– Ты записываешь наш разговор? – спрашивает она.

– Нет. – Я быстро достаю телефон, показываю ей и для большей убедительности швыряю на стол. – Это останется между нами.

– Учти, если меня спросят, я буду все отрицать.

– Понял… – Кажется, мой пульс ускорился.

– И на случай, если запись все-таки идет: я просто расскажу байку сбрендившему убийце, который угрожает мне оружием.

Я подбадриваю ее кивком. Встретившись со мной взглядом, Хильда Уинслоу вдруг говорит:

– Как давно я представляла себе этот момент… И вот ты передо мной, а я готова сознаться. – Она глубоко вздыхает, пока я старательно сдерживаюсь, боясь даже малейшим движением разрушить ее уверенность. – Сразу скажу: в мыслях я оправдывалась, что мои показания не важны, что тебя посадили бы и без них. О, как я старалась успокоить совесть! В то же время я искренне верила, что ты убийца, – выходит, хоть я солгала, а все-таки помогла задержать преступника. И вдобавок, Дэвид, хочешь знать правду?

Я хочу.

– Я до сих пор верю, что это был ты. Все улики были против тебя. Эта мысль помогает мне засыпать по ночам. Во мне живет знание, живет незыблемая уверенность, что ты убил сына. Однако совесть по-прежнему мучает. Тебе известно, что я преподавала философию в Бостонском университете?

Еще бы неизвестно. Мои адвокаты перерыли всю ее биографию в поисках фактов, которые могли бы сыграть против Уинслоу на перекрестном допросе. Я знаю и то, что в шестьдесят она потеряла мужа, что у нее трое женатых детей и четверо внуков.

– Все мы пытаемся оправдать наши поступки тем, что цель оправдывает средства… Именно это я и делала, желая обелить себя в собственных глазах; но мое лжесвидетельство все равно попрало законность суда и, что еще хуже, изменило мое отношение к себе.

Нас прерывает звонок ее телефона. Хильда смотрит на меня, и я разрешаю ей проверить вызов.

– Номер не определился… – говорит она.

– Не отвечайте.

– Хорошо, не буду.

– На чем вы остановились?

– Ах… Все из-за моей невестки Эллен. Она работает врачом в больнице Ревира, защитила докторскую.

Я помню это из материалов дела.

– Эллен замужем за Марти, вашим сыном.

– Верно.

– И при чем же тут она?

– У нее возникли проблемы – возможно, так и не решенные – с азартными играми. Запущенный случай. Я не сразу узнала: Эллен – уважаемая акушер-гинеколог, она помогла появиться на свет внукам всех моих друзей. Марти же… Должно быть, он перепробовал все. Таскал ее по клубам анонимных игроков, запирал дома, пробовал терапию, контролировал доступ к деньгам; но ты же знаешь, как это бывает с зависимыми людьми! Они всегда находят лазейки, вот и Эллен находила. Она увязла по горло, так, что и не выбраться. И вот однажды мне позвонили и сказали, что Эллен должна сотни тысяч и уже давно просрочила платеж, однако ей простят долг… если я окажу им небольшую услугу.

Хильда трет лицо и закрывает глаза. Я по-прежнему веду себя спокойно.

– Вот поэтому я и свидетельствовала против тебя. Тот звонивший пришел в мой дом, такой вежливый, с хорошими манерами и широкой улыбкой… Но в его глазах была, можно сказать, пустота. Ты ведь слышал выражение «мертвый взгляд»?

Я киваю.

– Еще у него полиоз.

– Полиоз?

– Белый чуб, – уточнила Хильда, указав себе на темя. – Сами волосы черные, а посередине – седина.

Я так и замираю.

– В общем, этот человек рассказал мне о долге Эллен. Убеждал меня помочь, совершить доброе дело. Мол, ты действительно виновен, ты бейсбольной битой размозжил голову своему ребенку, и, так как твой старик-отец – оборотень в погонах, тебя не станут сажать.

Я сглатываю, потому что знаю человека, которого она описывает. Мужчину с белым чубом.

– Он правда упомянул моего отца?

– Да, назвал его по имени, Ленни Берроузом. Он сказал: я помогу ему и его друзьям добиться справедливости, и тогда они помогут Эллен. Расхаживал по моей гостиной в дорогих мокасинах на босу ногу… Хочешь знать, каким был мой ответ?

Я киваю.

– Я сказала ему «нет». Заявила, что не собираюсь помогать и что пускай Эллен сама придумывает, как расплатиться. Да, так и сказала. А он, худенький такой, маленький, ответил: «Ладно, хорошо». Он не пытался спорить или угрожать. Зато наутро он мне перезвонил и вежливо сказал: «Миссис Уинслоу? Послушайте-ка вот это». И тогда… – Хильда зажмурилась. – Я услышала громкий треск и крик Марти… Не Эллен, а Марти! Тот коротышка отхватил моему сыну средний палец, будто это пустяк, как карандаш разломать.

Я снова киваю.

Пока мы молчим, до нас доносятся звуки большого города: гул машин, сирены, шум отъезжающего грузовика, лай собак, смех прохожих…

– Значит, – оживаю я наконец, – вы согласились им помочь?

– Они не оставили мне выбора. Ты же должен понимать.

– Я понимаю, – кривлю я душой. – Миссис Уинслоу, как звали того коротышку?

– Думаешь, он разбрасывался визитками? Разумеется, он не представился, а я и не выспрашивала.

Ну и ладно, я все равно понимаю, о ком идет речь.

– Вы разговаривали о нем с Марти либо Эллен?

– Нет. Ни разу. Я сделала то, что он потребовал, затем продала дом, сменила имя и перебралась сюда. С Марти и Эллен я не общаюсь вот уже пять лет – и представь себе, те тоже не спешат мне звонить. Никто из нас не хочет возвращаться к той истории.

В этот момент по улице разносится крик, судя по всему, молодой женщины. Поначалу, не в силах разобрать отдельные слова, Хильда и я смотрим друг на друга. Но когда я подхожу к окну, то слышу: «Атас, копы нагрянули! Гребаные свиньи! Фашисты!» К ее выкрикам тут же присоединился еще чей-то голос, затем еще один. Под окнами я замечаю четыре патрульные машины, припаркованные парами по бокам от входа в здание, к которому уже спешат четверо полицейских в форме. Еще два полицейских авто с ревом несутся по Двенадцатой улице. Вот же дерьмо!

Сомнений нет: они по мою душу. Нужно уходить, и немедленно. Но едва я вновь оказываюсь у двери Хильды Уинслоу, сквозь дверную щель слышится какофония, топот ног, преодолевающих лестницу. Звуки нарастают, в них вплетаются голоса, треск раций… Копы совсем рядом!

Я пересекаю коридор, распахиваю дверь, ведущую к пожарной лестнице, – но и оттуда слышны голоса и переговоры по рации. Меня прижали с двух боков. Я в ловушке.

– Вернись, – говорит мне Хильда, по-прежнему стоя в дверях. – Сюда, скорее!

Что ж, выбора все равно нет, поэтому я бегу обратно, в ее квартиру. Захлопнув дверь, Хильда предлагает:

– Давай к окну в моей спальне, там пожарная лестница. Я постараюсь задержать их.

Я не успеваю ни удивиться, ни понять, что это на нее нашло. В спальне из распахнутого мною окна начинает дуть чудесный, освежающий ветерок. В темноте подо мной виднеется узкая, не больше двадцати футов, площадка между задней стенкой дома Хильды и соседним зданием по Одиннадцатой улице. На секунду в голове мелькает мысль, а не перекрыли ли копы задний двор… Нет, скорее всего, не успели. Ну или мне хочется так думать, пока я выползаю на металлическую лестницу и закрываю за собой окно.

А дальше-то что?

Спускаясь, я снова слышу чужие голоса и рации. Они подо мной… В квартиру Хильды стучат, требуя открыть. Та кричит, что сейчас подойдет. Сейчас ночь. Освещения почти нет, что, возможно, играет мне на руку. Выходит, мне нельзя не только спускаться, но и лезть назад в квартиру. Остается только один путь: наверх. Я карабкаюсь на пятый этаж, даже не помня, сколько всего в этом здании этажей (по-моему, не больше шести). В окне пятого этажа свет не горит, жильцов явно нет дома. Я добираюсь до нужной лестничной площадки, помышляя выбить локтем оконное стекло, – но как сделать это бесшумно? И потом, рано или поздно полиция пойдет по квартирам, а значит, я не могу вечно прятаться в этом доме.

Лезем дальше. Вот бы найти открытое окошко на шестом этаже!

Но вместо шестого этажа тут только крыша. Приходится мне с болью в груди взобраться туда. Вот еще одно, безусловно правдивое, тюремное клише: заключенные много тренируются. По возможности я занимался со свободными весами под окнами блока, однако проще было организовать персональный учебный лагерь прямо в камере, где я и подтягивался, и приседал, и прыгал из приседа, и занимался бегом в упоре лежа, но больше всего – отжимался от пола. Теперь я способен отжаться за день не менее пятисот раз: «ромбиком», «сфинксом», «суперменом», с широким хватом, с хлопками, шахматным методом, на одной руке, в стойке на руках и даже на пальцах. Не только меня веселит тот факт, что отбывающих наказание за насильственные преступления помещают в среду, где совершенствуются не морально, а как раз физически. Тем не менее прежде я не мог похвастать хорошими мускулами, а вот теперь тренировки буквально помогают мне выжить.

Надеюсь, я и правда выживу.

Черт, да как копам удалось найти меня так быстро? Если только Рейчел не… Нет, она бы не стала. Полиция могла выйти на мой след и другими методами, вдобавок из меня так себе выдумщик. Я действую по наитию, упускаю детали, и вообще вся эта ситуация отрезвляет, доказывая, что я не так умен, как мне кажется. И все-таки я добился своего. Я поговорил с Хильдой Уинслоу, и ее слова подтвердили, что я не псих. Она действительно обманула суд, ведь я не лунатик и не закапывал никакую биту.

Она. Меня. Оболгала.

И теперь я знаю, кто вынудил ее это сделать. Появилась зацепка. Но я не смогу ею воспользоваться, если меня поймают, поэтому нужно бежать как можно скорее.

Итак, каков мой следующий шаг?

Прятаться на крыше – неплохой вариант. Похоже, сейчас Хильда на моей стороне, и надеюсь, она скажет копам, что не видела меня либо что я ушел до их появления. А я просто посижу тут, выжидая, пока все не уляжется, и тогда рискну спуститься на улицу. Однако сможет ли Хильда обмануть полицейских? А если на нее станут давить? А если она указала на пожарную лестницу не чтобы помочь, а лишь бы я покинул ее квартиру и ей больше ничего не угрожало? Вдруг она прямо сейчас дает наводку полиции?

Да и потом, неужели копы не обыщут крышу? С моей стороны глупо полагать, что они забудут про нее.

Надо мной и всем Манхэттеном простирается чистое ночное небо, Эмпайр-стейт-билдинг мигает красной подсветкой, и я – хоть и не знаю, почему именно красной, – от души наслаждаюсь этим зрелищем. Всей панорамой. Люди говорят: мы не ценим то, что имеем, – но за что их винить? Это в природе человека – принимать привычное как должное. И я хотел того же прежде, пока все не потерял. Помните, я говорил, что меня не пугала жизнь за решеткой, потому что я считал себя виноватым в гибели Мэттью? Я говорил, что был рад – хоть это и не совсем точное слово – потерять все, включая чувства и эмоции. Однако теперь, оказавшись на воле, я дышу воздухом Нью-Йорка, и он питает меня и разносит повсюду цвета и звуки… У меня кружится голова.

Когда копы все-таки выламывают дверь на крышу, я уже наготове. Траекторию прыжка я продумывал с тех пор, как сошел с пожарной лестницы. Уж не знаю, сколько футов до соседней крыши и какова вероятность, что я разобьюсь в лепешку, однако я занимаю юго-восточный угол, разбегаюсь, изо всех сил помогая себе махами рук, – и сквозь ветер, свистящий в ушах, все-таки долетает: «Стой! Это полиция!» Я не вслушиваюсь. Вряд ли они начнут стрелять мне в спину, хотя – не исключено. Я ускоряюсь, распределяя шаги так, чтобы левой ногой оттолкнуться от северо-западного угла крыши, всего в паре дюймов от ее края.

И вот я лечу.

Ногами я молочу в воздухе, точно еду на велосипеде. Руки все так же работают. Соседняя крыша утопает в темноте; перед глазами почему-то мелькают кадры из старых детских мультиков. Интересно, смогу ли я замереть ненадолго в воздухе, как Хитрый Койот, прежде чем гравитация победит? А ведь она уже побеждает, тянет меня к земле, замедляя полет. Падая, я закрываю глаза… И когда мне удается вдруг приземлиться на крышу напротив, я инстинктивно группируюсь.

– Стой!

Как тут остановишься? Кувырок – и я выпрямляюсь. Еще кувырок – и я бегу. А потом прыгаю на следующую крышу, и еще на одну, и… Мне уже совсем не страшно. Сам не знаю, куда делся этот животный ужас и откуда вместо него приходит воодушевление. Бег – прыжок, бег – прыжок; да я будто гребаный Человек-паук и могу так летать чуть ли не до рассвета!

Вскоре мне попадается совсем неприметная крыша, и она уже довольно далеко от крыши дома Уинслоу и копов. На ней-то я и останавливаюсь, напрягая слух. Похоже, копы все еще в зоне слышимости, но меня им уже не догнать. В этой кромешной темноте легко спрятаться, а играть в Человека-паука я уже подустал.

По пожарной лестнице я то сбегаю, то ползу, пока не оказываюсь в десятке футов от земли. Стоп, поглядим, послушаем… Кругом безопасно. Я повисаю на нижней ступеньке, вцепившись в нее руками, и через мгновение разжимаю пальцы, тяжело приземляюсь на полусогнутых ногах. Хочется улыбаться во весь рот.

Хочется, пока я не слышу: «Замри!» И мое сердце действительно замирает.

Когда я оборачиваюсь, то вижу копа, наставившего на меня пистолет.

– Не двигаться! – говорит он, будто у меня есть выбор. – Руки покажи! Сейчас же!

Да он же совсем юный парень, еще и без подкрепления. Хотя оно вот-вот прибудет и наводнит весь задний двор, поскольку коп, не опуская пистолета, наклоняет лицо к пристегнутой на груди рации. Похоже, у меня нет выбора.

Не колеблясь и больше не играя, я прямо-таки кидаюсь на него. С его приказа «не двигаться!» секунды не успело пройти, так, может, своим внезапным нападением я застану его врасплох. Я сильно рискую, ведь его рука сжимает пистолет, однако полицейский выглядит так нерешительно, чуть ли не испуганно! Мне это либо на пользу, либо нет. А даже если и нет, что мне еще остается? Пусть выстрелит, хорошо, не умру же я от этого, наверное не умру. Лучше уж попытаться, чем бездействовать. Хотя, скорее всего, раненного меня снова вернут в Бриггс – и туда же я попаду, если сдамся миром.

Нет уж, в тюрьму я точно не вернусь.

Поэтому, опустив голову, я бросаюсь на него; коп только и успевает воскликнуть: «Сто…» – как я сбиваю его с ног. Наверное, он хотел сказать «стой!», но мне больше нравится «сто»: я всегда считал появление у меня сотни баксов хорошим предзнаменованием. Современным полицейским приходится таскать на себе ремень с кобурой, плотный жилет, всю эту тяжесть, которая и тянет его вниз вместе со мной, обхватившим его за талию. Весь этот вес вбивает его в бетонированную дорожку, как сваю, – полицейский выдыхает со свистом, а его спине, похоже, кирдык.

Он пытается вдохнуть, а я не даю.

Я и сам этому не рад, я человек мирный. Этот парень просто делал свою работу, очень важную и нужную. Но тут либо он, либо Мэттью, и мне вновь ничего не остается. Запрокинув голову, я бью его лбом прямо в переносицу – этот удар сродни падению ядра в глиняный кувшин. Что-то в его черепе с хрустом проминается, а на моем лице остается липкая, как я понимаю, кровь.

Его тело обмякает подо мной.

Я вскакиваю. Парень стонет и ворочается, что отзывается во мне и облегчением, и страхом. Я чувствую порыв ударить его снова, однако это будет уже чересчур. Я и так успею уйти от погони, если поспешу.

Поэтому я мчусь к Шестой авеню; там я стаскиваю блейзер, вытираю им кровь с лица, после чего швыряю его в кусты вместе с бейсболкой. Уже шагая по улице, я старательно восстанавливаю дыхание и говорю себе: «Иди, только не останавливайся».

Над копом уже собирается толпа. Большинство прохожих притормаживают всего на несколько секунд, а некоторые так и остаются на месте, чтобы узнать, чем все кончится. Я опускаю голову и стараюсь слиться с людским потоком. Мой пульс уже в норме. Я иду на восток, небрежно насвистываю, стараюсь казаться неприметным, хотя и сам чувствую, что перебарщиваю и потому бросаюсь в глаза, как сигарета в фитнес-клубе.

Оглянуться я решаюсь только через пару кварталов и вижу, что за мной нет погони. Копы отстали. От счастья я свищу громче и улыбаюсь во весь рот.

Я свободен!