Ранняя весна… Время писать рекламные тексты для «Истер Аппарел» и публиковать статьи о моде после содержательных совещаний с отделом продаж. Торопить художников и редакторов. Отсылать спешно тексты в набор. Торопить наборщиков с версткой.

Автор текстов о моде ушел, и его место досталось мне. Помощница менеджера по рекламе больна, и я беру ее обязанности на себя. Я рада. В такой круговерти дни пролетают быстрее.

– Найдите сумочку из змеиной кожи, миссис Томас. Импортную. Чтобы изобразить ее вместе с туфельками из змеиной кожи. Мисс Гастингс вот-вот придет. На ней будет надета вся иллюстративная часть обеих колонок с аксессуарами. В одной – белье, чулки, перчатки, туфли и сумочки, в другой – носовые платки и ювелирные изделия, и там есть еще место. Скажите мистеру Джонсону, что отделы продаж хотели бы поместить на эту же страницу цветы и парфюмерию, но последнее слово за ним. Нет у меня никакого желания объясняться с теми, кто в полосу не влез. Бутоньерку оставьте. Флакон духов тоже. Поместим их на одной картинке с парой туфли-сумочка. Прекрасно смонтируется, и предметы уравновесят друг друга. Мисс Гастингс – мастер таких компоновок.

Быстро осваиваю как профессиональный жаргон, так и новое свое положение. Такси в офис, аренда квартиры, покупка одежды теперь для меня не проблема. Одежды у меня много больше, чем когда была замужем. Купила новый весенний ансамбль в синей гамме (ткань платья с цветочным рисунком от Дюшарне и пальто – хорошая копия модели от Вионне, «в точности повторяющая изысканную простоту оригинала»). Восемьдесят девять долларов и пятьдесят центов. Оптовая цена от производителя. Менеджер по работе с клиентами меня с ним свела. Я, вежливо восхитившись всей его линейкой, рассказала ему о рекламе. Он в ответ предложил мне несколько реплик французских моделей, сделанных к новому сезону, поручил написать о них для журнала «Что носят женщины» и прибавил сверх гонорара двадцать пять долларов. Недурно, если учесть, что еще пятнадцать долларов он заплатил за рекламу головных уборов, а недельный мой заработок в конторе уже дорос до шестидесяти долларов. Мне стало вполне по карману покупать сразу по две пары туфель и к каждой паре по сумочке. Получалось, на мой взгляд, даже куда экономнее прежнего. Вещи дольше сохраняли приличный вид.

Я накупила множество замшевых перчаток, пригодных для стирки; благодаря усилиям Норы они содержались в отличном состоянии. Кучу ярких легкомысленных украшений из тех, что месяц поносишь к чему-нибудь для пары и выбросишь. Стала обладательницей черного шелкового пальто, и не просто черного шелкового пальто, а черно-белого шедевра от Жана Пату. Шляпки, шляпки и шляпки – потому что их обожала. (Даже в дни нашей с Питером тоскливой бедности я носилась по распродажам, охотясь на исходе сезона за какой-нибудь шляпкой, чтобы ухватить ее, когда цену снизят до пяти долларов.)

Прекрасные недешевые пудра, помада, духи тоже у меня теперь были. (Питер когда-то купил мне флакончик духов от Убигана под названием «Идеал», не очень дорогой, но отказав себе ради этого на три дня в обедах.)

Прошло пять недель с тех пор, как Питер ушел. Пять недель с тех пор, как я стала жить с Люсией. У меня не было времени, во всяком случае слишком много, чтобы думать о Питере. Я думала о нем, только когда просыпалась, делала гимнастику, пила в аптеке кофе с тостами и апельсиновым соком да в такси по дороге на работу. С девяти до часа и с двух тридцати до пяти тридцати времени не было. И потом тоже. Быстро пешком домой (две мили за сорок минут), принять ванну, одеться к вечернему выходу и – развлекаться.

Мужчины говорили Люсии, что выгляжу я очаровательно, но совершенно холодна. Почему холодна? Если мужчинам приспичивало меня целовать, я им позволяла. И в такси, и танцуя в душных ночных клубах, и на вечеринках. Но эти мужчины не были настоящими. И контора не была.

Одежда была настоящей. Я ведь покупала ее так много ради возможности ответить Питеру в любой момент, когда он позвонит: «Приходи немедленно», – уверенная, что буду шикарно одета. Я всегда тщательно одевалась, предвидя случайную встречу с кем-нибудь из знакомых Питера, который потом ему скажет: «С Патрисией тут случайно столкнулся. Прекрасно выглядит».

Телефон был настоящим, потому что однажды днем или, возможно, вечером мог зазвонить как-то очень значительно. В трубке послышится голос Питера, и разговор он начнет словами: «Петти, все это… все последние месяцы… все это безумная ошибка. Я возвращаюсь».

Мой ответ будет: «Я рада».

Я расскажу Питеру про ночь, когда ко мне в гости пришел смешной колумнист из одного таблоида и принялся ваять на моей пишущей машинке свои тексты, и так продолжалось, пока Люсия не забрала меня, полусонную, к себе. У колумниста сделался такой разочарованный вид!

Еще расскажу о нашем с Люсией уговоре, что, если я иду куда-нибудь без нее, к трем часам ночи должна обязательно появиться в ресторане «Чайлдс», где мы как бы случайно с ней встретимся и вместе вернемся домой. Мы так условились после того, как она объяснила мне, что я еще недостаточно пришла в себя и одну меня отпускать нельзя. Питера это позабавит, а кроме того, он поймет, насколько я без него похожа на лунатика.

Тем временем дни пролетали, вечера пролетали, и я отправлялась на свою кушетку, которая при необходимости раскладывалась на двоих, вот только необходимость не возникала. (Кстати, и у Люсии, за отсутствием любовника, тоже. С чего, интересно, ей было расхваливать такие кушетки?) Спала я крепко.

Сегодня, однако, я проснулась в ночи от сиротливого ощущения, что на плече моем не лежит голова Питера. Накатила тоска. Я подумала: «Если бы только можно было сейчас провести рукой по его шелковистым спутанным волосам… Легонько и нежно, чтобы не разбудить…»

Нет, лучше вниз, к Люсии. Там, на маленьком диванчике, мне опять удалось уснуть. Утром она только сказала:

– Привет, дорогая, у меня такое похмелье.

А я ответила:

– Тебе ночью, Люсия, нужно делать гимнастику. Очень помогает от похмелья.

– Ой, не занудствуй, спортивный ты ягненок. Мне стоит только подумать о твоей этой гимнастике, как я уже устаю. Восемь часов уже есть?

* * *

Задержавшись однажды в офисе до половины седьмого, я вызвала такси домой. Люсия меня дожидалась. Нам предстоял ужин с двумя молодыми людьми. К семи нужно было быть готовой, а на переодевание и все прочее, связанное с вечерним выходом, у меня оставалось не больше пятнадцати минут.

Люсии, однако, дома не оказалось. В блокноте у телефона, где мы оставляли друг другу сообщения, я увидела от нее записку:

Твой муж звонил в шесть. Я сказала ему, чтобы перезвонил в семь. Обоих наших мужчин увела с собой. Удачи.

P. S. Держи, дорогая, себя в руках.

P. P. S. Вернусь домой к полуночи. Это на случай, если захочешь ко мне спуститься.

Без двенадцати семь. Я скинула на ступеньки лестницы шляпку, перчатки, сумочку, свертки (две пары шифоновых чулок оттенка под названием «экстаз» и сетчатое бандо из Парижа). Села рядышком с ними. Колени мои до того дрожали, что стукались друг о друга. Это меня позабавило. Достав из сумочки сигареты и спички, я закурила и дала волю своим надеждам, которые немедленно воспарили и расцвели.

(Он возвращается. С Хильдой покончено, и Джудит стала ему невыносима. Он возвращается. Что же мне делать теперь с квартирой? Эта не подойдет. Срочно подыскивать новую. Согласится ли Пит, если мы поселимся на Бруклин-Хайтс или где-то еще подешевле? Тогда сможем довольно быстро поднакопить денег и годика через два завести ребенка. Вот ведь всегда знала: главное, не верить, что разрыв окончательный, и тогда он окончательным не окажется. Теперь побольше такта. Не надо его особо расспрашивать, как там и с кем он жил. Это была лишь экскурсия, Люсия мне объяснила, что после таких коротеньких виражей мужчины, вернувшись назад, становятся даже лучше прежнего. Я должна помнить об этом. Вопрос: про доктора рассказать ему или нет? Нет, решительно нет. Я просто тогда была не в себе, иначе такого бы не случилось.)

Звонок телефона.

– Питер, дорогой!

– Да, это я, Пет. Если свободна, может, поужинаем? Ну и развод обсудим.

Я на минуту оказалась не в силах ничего ответить. (Как глупо с моей стороны. Неужели и впрямь ждала, что он сразу объявит о своем возвращении? Это бы выглядело с его стороны непоследовательно, а мужчины очень болезненно относятся к таким вещам.)

– Да, Пит, у меня вечер сегодня свободный, но я только возвратилась из конторы. Если дашь мне четверть часа, чтобы ванну принять и прочее…

– Хорошо. Без пятнадцати восемь. Мне за тобой зайти или прямо на месте встретимся? Предлагаю поужинать в «Синей Звезде».

(В этом приятнейшем ресторане мы с ним любили отмечать самые разные события, когда на такое хватало денег. Хороший знак, что он предложил пойти туда. Лучше, пожалуй, встретимся прямо там. Ожидая меня, он успеет выпить коктейль и уж точно будет в хорошем настроении.)

– Отлично. Буду там через час. До встречи.

Что надеть? Синий костюм или платье от Пату и черное пальто? Устремившись наверх, я первым делом открыла кран над ванной, чтобы она скорее наполнилась, и подлетела к шкафу. Новая бледно-розовая французская сорочка – приталенная, плиссированная и со множеством вытачек. Пит обожал белье красивого цвета, но только без кружев, которые ненавидел.

От предвкушения, до чего восхитит его эта сорочка, у меня перехватило дыхание. Пришлось успокоить себя, на минуту присев и выкурив до половины сигарету. Платье от Жана Пату было очень эффектным. Оно подчеркивало не только мою стройность, но и соблазнительность форм. Я приняла ванну. Оделась. Передо мной встала проблема с румянами. Лицо у меня так раскраснелось… Может, румян положить меньше обычного? А если свой румянец потом сойдет? Выглядеть бледной и жалкой? Ну уж нет. Рискну как следует нарумяниться. Освещение в «Синей Звезде» довольно тусклое. Черное платье и шляпа излишек румян скрадут. Лучше так.

Платье натянуто – из черного атласа-марокена. Белый большой воротник. Утрированные манжеты с фестонами. Черные атласные туфельки на высоком каблуке. Вообще-то, атласные туфли я не люблю, но в этих ступни мои выглядят замечательно узкими. Черная миланская шляпка почти без полей. Спереди в нее вколота наискось золотая стрела. Жемчуг на шею? Нет, лучше плоское золотое колье.

Отыскивая колье, наткнулась на старое кольцо. Изумруд с дефектом, но оправа красивая, итальянской работы. Пит купил мне его в антикварном магазине на Оксфорд-стрит. Я надела его в знак доброй воли.

У Люсии были духи «Нюи де Ноэль». Питеру они нравились. Я спустилась за ними. В ванной комнате Люсии посмотрела на себя в большое зеркало. Вид сияющий. Спасибо тебе, данная от природы внешность. Ты мне однажды, не так уж давно, принесла Питера. «Держи себя в руках», – вспомнилось напутствие Люсии. С Питером у меня вряд ли такое получится, никогда не получалось; тем более было важно так превосходно выглядеть.

В такси я старалась сидеть по возможности аккуратно. Не хотела, чтобы шелковое пальто на спине замялось или перчатки испачкались. Я ощутила легкий озноб. Пыталась, но не могла вспомнить, что Питеру во мне нравилось, кроме внешности. Для этого нужно было вернуться мыслями вспять. На два месяца разлуки, а до того – шесть месяцев войны. (Ой, не трать силы, не думай об этом! Лучше сообрази, что станешь ему говорить при встрече, сейчас!)

Он сидел в синем костюме, которого я на нем никогда раньше не видела, и курил. Худой, строгий и, как ни странно, почти незнакомый. Перед ним стоял пустой стакан.

Меня Пит заметил, лишь когда я подошла совсем близко.

– А вот и ты, Пет. Как дела? Что будешь пить?

– Пожалуй, мартини.

– Хорошо, – сказал он. – Давай тогда сразу закажем и ужин, а потом уж поговорим. Прекрасно выглядишь, Пет.

– Ты тоже.

– Как у тебя там с рекламой?

– Все хорошо. Повышение получила. А что у тебя в газете?

– Тоже повысили. Еще мартини?

– Да, спасибо.

Я ощущала себя столь же сухой, как мартини в моем бокале. Ничего общего с сотнями наших прежних ужинов за такими вот столиками. Близость, надежность в каждом брошенном на меня взгляде, каждом прикосновении его прекрасных крепких рук. Теперь между нами протянулся льдистый водораздел из лжи, ссор и приключений – у каждого своих. Я все же не предполагала, что он окажется столь широк. Тут нужен мост. Как построить его? (Не спеши. Хорошенько подумай. Нет, не могу. В голове одно: «Возьми меня обратно. Дай мне еще один шанс. Возврати меня к жизни».)

Я вытащила носовой платок. Это дало мне возможность поглядеться украдкой в зеркало на внутренней стороне клапана сумочки. Лицо мое оказалось спокойным. Ну хоть это.

– Ты нашла уже мне замену, Пет? – спросил он с вполне дружелюбной улыбкой.

– Нет. – (Я должна была что-нибудь предпринять. Правильно или глупо, но должна.) – Ты ведь на самом деле скучал без меня, да, Пит?

– Конечно, будешь скучать, если с человеком столько времени прожил рядом, как с тобой, Пет. Прихожу постепенно в себя.

Я немного разозлилась, хотя понимала, что не должна.

– А как развивается твой великий роман, Пит?

– Который?

Официант унес опустевшие суповые тарелки. Пит наполнил опять мой бокал.

– Я имею в виду Хильду-с-чистой-душой.

– О, это все сгинуло в тартарары. Разве не слышала?

Он произнес это совершенно будничным тоном, не прекращая есть с удовольствием рыбу.

– Соусы здесь хороши, правда, Пет?

– Нет, я не слышала. А что случилось?

– Ну, я не против тебе рассказать. Как-то вечером, когда я был пьян, эта малышка устроила адский скандал. И все только по той причине, что мне вздумалось во время танца целоваться с кем-то, чьего имени я даже не запомнил. На следующий день она устроила сцену из-за того, что я опоздал на десять минут, а когда появился, от меня пахло пивом. И наконец, мне разом, за один вечер, было предъявлено требование бросить курить, пить и с кем-либо, кроме нее, целоваться. Вот такая невыносимая собственница. Я ей ответил, что мне подобного не потянуть, и тогда она мне сказала, что в таком случае ты – как раз то, чего я заслуживаю. Тебя это радует?

– Не слишком.

Я допила мартини и вздохнула. Пит снова наполнил мой бокал.

– Ты выглядишь, Пет, изумительно, – отметил он. Но его тон при этом был безразличным.

(Что же, шагну-ка в пропасть. Терять мне все равно нечего, а вдруг и выиграю?)

– И в каком же положении, Питер, после ухода Хильды осталась я?

– В таком же, как была.

Официант принес цыпленка.

– А точнее, Пит?

Он улыбнулся. Мягко. Словно вопрос мой не имел для него никакого значения.

– Все кончено.

После этого какое-то время мы ели цыпленка. Затем Пит первым нарушил молчание:

– Я подумал, будет приятно с тобой увидеться, вместе поужинать. И ведь действительно так. Ты мне по-прежнему дорога. Выглядишь очаровательно. До чего же красивы твои голос, и руки, и все остальное. Мне жаль, что заставил тебя через такое пройти. Ты такая, какая есть, и совершенно в этом не виновата. Даже не думай из-за этого мучиться. Виноват только я. Просто я изначально заблуждался на твой счет. Выпей еще. И… насчет развода. Как только потребуется, скажи, и я немедленно все устрою, хотя сам с этим совершенно не тороплюсь. Наоборот, убедился, что ситуация, так, как она сложилась, служит мне недурной защитой…

Я с минуту не находила слов, а затем:

– И как понимать твои слова о том, что я такая, какая есть?

– Ох, Пет, какой смысл углубляться.

– Ну а если…

– Я отказываюсь, пригласив тебя ужинать, говорить, что ты потаскушка.

Это жутко меня разозлило.

– Не больше потаскушка, чем твоя Джудит.

– О, значит, ты все же достаточно проинформирована на мой счет. Да, возможно, не больше, но она и не пытается притворяться другой.

Надежды мои обращались в прах. С каждым произнесенным Питером словом водораздел между нами ширился, будто бы под лопатами деятельной бригады рабочих. Если и оставалась еще возможность возвести мост, то я не знала, как это сделать. Две слезы упали в тарелку с моим салатом. Только бы Питер не заметил. Все мы хотим при любых обстоятельствах вести себя гордо. Однако в данный момент мои потуги были тщетны. Понимая, что нужно не забывать о гордости, я состояла на самом деле из одних только чувств.

Он произнес с покаянием чуткого старшего брата:

– Я не хотел тебя довести до слез, Пет. Брось думать об этом. Лучше попробуй ликер. Славная штука. Смесь коньяка и бенедиктина. Тебе раньше нравился.

– Спасибо.

Я подняла на него глаза. Повела рукой по столу туда, где лежала его рука. Если позволит дотронуться до себя, то, возможно…

Рука его, скользнув навстречу, легла на мою. И… он заметил кольцо.

– О боже, Пет, – сказал он. – Ты помнишь?

* * *

Мы начали говорить о Лондоне. Первой нашей совместной квартире, которую сняли там. Обедах на двоих, которые я ухитрялась покупать за доллар. Давнишнее и далекое оживало.

На улице он взял меня под руку, и мы двинулись сквозь весенний вечер, заглядывая в витрины магазинов, смеша друг друга и вспоминая, над чем смеялись, когда были ужасно молоды.

Он в свои двадцать пять, а я в двадцать четыре вспоминали, как были когда-то ужасно молоды. Я пригласила его (так смущаясь при этом!) зайти посмотреть на мою квартиру. Он сказал, что ему было бы интересно. Усевшись в такси, мы обнаружили, что отчаянно не хотим разнимать рук.

Внизу, у Люсии, оказалось темно. Торопливо пройдя прямиком к себе вверх по лестнице, тут же заперла дверь. Мне решительно не хотелось, чтобы Люсия с какими-нибудь еще людьми заходили сюда поделиться впечатлениями о каких-то спектаклях. Нет, только не сейчас, когда я могла поговорить с Питером!

Нужно было придумать, о чем нам говорить. Я предложила ему сигарету. Он смотрел на меня так, будто ему было и приятно, и больно.

– Питер, я за последнее время встречалась с писателями, журналистами, даже с художником, который собрался писать мой портрет, и еще со многими забавными людьми.

– Так и думал, что ты начнешь охотиться на знаменитостей.

Это вынудило меня замолчать. Я жалела, что мы не где-нибудь в другом месте, а в квартире, ничем не связанной с нашей совместной жизнью.

– Извини, Пет. Я не хотел быть противным.

– Все в порядке.

(Он пока еще не поцеловал меня, а вот если поцелует, вдруг все на самом деле станет в порядке? Появится мост.)

Он расхаживал взад-вперед. Он был лишь слегка нетрезв. Я, опасаясь сказать что-нибудь глупое, молчала. Говорить начал он:

– Я, Пет, до того как влюбился в тебя, получил тяжелый удар от Натали… Помнишь, я тебе про нее рассказывал. Любительница танцев, ну и так далее, по которой все сходили с ума. Я писал ей стихи, а она меня бросила ради Джерарда, потому что у него была чертова куча денег. Разумно с ее стороны. Я, кроме всего остального, на пять лет ее младше. Такой влюбленный теленок. Мне довольно долго не удавалось утешиться. Тяжело перенес разрыв. А затем встретил тебя…

Меня уже охватывала усталость. Куда это все приведет?

– Ты выглядела до того чистой. Было нечто в тебе такое… Старомодное, конечно, сравнение, но я подумал тогда, что чиста ты, словно роса.

Он стоял, держа руки в карманах и пристально на меня глядя. Не так, как в ту пору, когда меня ненавидел, и уж определенно не так, как в ту пору, когда любил. Просто с некоторой озадаченностью. И еще будто чуть утомленно.

– Пет, ты мне можешь сказать… Я что, был совсем никудышным любовником? Именно это толкало тебя к другим?

Я почувствовала себя так, как, по-моему, должен чувствовать себя человек, едва пришедший в сознание после сокрушительного нокаута. Что я сделала с Питером!

– Питер, милый мой, нет! Разреши мне, пожалуйста, и я попытаюсь тебе объяснить, что случилось на самом деле.

(Расскажу про Рика, и пусть он катится к черту, если мне таким способом удастся стереть с лица Пита это выражение… Устало-разочарованное выражение.)

Он улыбнулся уголком рта:

– Не стоит, Пет. Не хочу услышать еще одну версию. Какой смысл? Все равно не поверю. Ты уже мне их и так достаточно выдала за те девять месяцев. Разве не помнишь?

– Но я скажу чистую правду.

– Они все были правдой в тот или иной момент.

Он больше не верил мне. Тогда и впрямь какой смысл?

– Питер, пожалуйста, поцелуй меня прямо сейчас.

Он тут же ко мне подошел. Мы поцеловались. Я мигом почувствовала себя так, будто последнего года не было.

Затем, подхваченная им на руки, я оказалась на чудо-кушетке с раскладным механизмом. Он пересек комнату. Остановился перед эстампом, который раньше висел в нашей с ним квартире. Принялся пристально его разглядывать с таким видом, будто в нем открывалась ему история жизни его и моей; открывалась история нашего поколения, о котором все вокруг столько вопят с тех пор, как мы стали взрослыми, и вопили еще раньше; открывалась тайна жизни и смерти. Лицо Питера стало отрешенным.

Он отвернулся с видом совершенно несчастным:

– Боже мой, я ведь когда-то считал тебя чудом, специально для меня созданным.

Он стоял и смотрел на меня.

Я ничего не ответила.

– Но ты все равно останешься самой обворожительной женщиной, которую я когда-либо знал… в постели.

Зачем возражать. Пусть говорит все, что хочет, если от этого ему станет легче. Какая разница… Просто слова.

Голос у него дрогнул.

– Я хочу снова поцеловать тебя.

– Да, – ответила я.

Было ли это тем, к чему я на самом деле стремилась? Питер опять заснул рядом со мной, положа голову мне на грудь, как ребенок. Страсть считается первым чувством, которое в браке ослабевает. У нас с Питером тем не менее только она и сохранилась, пережив все остальное. Таков, значит, единственный путь, который приводит его ко мне? Нет, это было не тем, к чему я стремилась. Мне нужен был Питер таким, как раньше.

Но ведь, возможно, мы сейчас просто находимся в отправной точке, от которой придем к восстановлению всего остального. Утром оденемся. Поспешим куда-нибудь вместе завтракать. Я поведу себя так весело и забавно, что Пит не захочет со мной расставаться. Может, завтра опять вернется. Или наверняка уж еще через день. А затем мало-помалу… Перспектива воодушевляла. Я почувствовала себя счастливой.

Как же прекрасно будет отправиться утром завтракать с Питером!

Джудит… Во мне что-то сжалось. Питер по-прежнему безмятежно спал, положив встрепанную голову на мое плечо. Пережила Хильду, а там и Джудит переживу… Успокоенная, я заснула.

* * *

Но когда утром проснулась, Питера уже не было. С минуту не верилось, что это так. Казалось дикостью. Ушел, не сказав ни единого слова. Будто бы от какой-нибудь девицы, которую подцепил на ночь в баре, а она потом показалась ему недостаточно соблазнительной для продолжения. Питер не мог поступить так со мной. Не мог, однако же поступил.

Я хотела пойти с ним позавтракать. Так хотела пойти с ним позавтракать! Я заплакала. Встала. Принялась искать носовой платок. Взгляд упал на полку камина. Там была записка. Вспомнила, как однажды ушла точно так же от Рики, оставив записку. И расплакалась еще сильнее. За пеленой слез ни увидеть, ни прочитать ничего не могла.

Потом прочитала:

Спасибо за гостеприимство. Как-нибудь увидимся снова.

Вот и все.

Я, спотыкаясь, спустилась вниз в поисках Люсии. Может, она скажет мне, что делать? Сама я не знала.

Показала ей записку. Сказала:

– Я его ненавижу. Никогда больше не хочу его видеть. Перецелую столько мужчин, что перестану помнить, каким он был. Он называет меня потаскушкой. Вот и буду ей. Но только не с ним. Люсия, почему он так со мной поступил?

– Соберись, дорогая, хоть на секунду. Ты, к сожалению, ничего тут не сможешь поделать. Просто пойми. Поплачь сколько хочешь. А потом мы поговорим.

Я сидела и плакала. Люсия одевалась, периодически повторяя: «Скоро ты, дорогая, почувствуешь себя лучше».

Лучше я себя не почувствовала, но какое-то время спустя перестала плакать.

– Позвоню в твою контору, скажу, что тебе пришлось срочно идти к дантисту и на работу ты раньше полудня не успеешь. Сама тоже возьму отгул. Погода прекрасная. А я не брала ни одного отгула со дня отплытия Бордена[8].

– Эх, взять бы машину да погонять наперегонки с поездами, пролетая прямо перед их носом на переездах.

– Да, Пет. Одевайся и идем завтракать. Не будем никуда спешить.

Я надела новый синий костюм, и мы пошли. Ресторан «Мэри Элизабет» встретил нас тишиной необычайной, хотя было время позднего завтрака. За окнами открывался вид на Пятую авеню.

– Люсия, я позволила ему остаться. Мне показалось, таким путем я его верну.

– А зачем он тебе нужен?

– Но мы ведь так раньше любили друг друга.

– А сейчас ты любишь его? Действительно любишь?

– В данный момент мне хочется, чтобы он умер, но… да, люблю.

– Таким, как сейчас, или таким, как был?

– Таким, как был.

– Каким же образом ты собираешься получить его назад?

Она налила себе вторую чашку кофе.

– Сейчас, Пет, я процитирую тебе один очень известный источник слоганов для рекламы сигарет.

– «Рубаи»?[9]

– Точно. «Суровый перст судьбу писал и пишет. Но что с того? Ты лучше будь как я. В дела других не суйся, наблюдая…»

– Да-да. Философия «Рубаи» годится разве что для подростков. За исключением потрясающих описаний вина.

– Назови мне какую-нибудь другую философию, которая не для подростков. Самовыражение женщин как новая свобода, великое оправдание по Фрейду? Много ли это дает?

– Ну все же это прогресс, Люсия. Я, например, в своих вкусах продвинулась от Скотта Фицджеральда к Хемингуэю.

– И в чем же здесь прогресс?

– Чертовски длинный путь к расширенному и дополненному словарному запасу.

Люсия рассмеялась.

– Вижу, тебе гораздо лучше. Знаешь, ведь я на пять лет тебя старше.

– Не думала, что настолько.

– Да. Мне двадцать девять. Арчи ушел от меня, когда мне было двадцать пять. Я чересчур жестко им руководила. Хотела сделать его успешным. Ну и скандалы ему из-за других женщин устраивала. Обычная история. Успеха он под моим руководством достиг. Стал главой чикагского отделения фирмы, в которой работал. А потом ушел от меня, на прощание посоветовав утешаться любовью к музыке и чем-то еще. Не помню, чем именно. Я все ради него делала. Ждала каждого выходного, когда он приедет ко мне в Нью-Йорк. Но последние пару лет с ним совсем не вижусь и очень рада. Он ведь до сих пор чуть-чуть волнует меня. Как-никак первая в моей жизни любовь.

Тем не менее выглядела она, говоря об этом, очень спокойно, а я сидела и слушала, и боль постепенно отступала.

– К двадцати девяти годам ты, полагаю, достигнешь способности обобщать. Я теперь воспринимаю себя не как личность, ни на кого не похожую, а как, быть может, своеобразный, но характерный пример незамужней светской женщины. Одной из жертв новой свободы, которой пользуюсь вынужденно, потому что она мне навязана вопреки моей воле. Ты относишься к тому же типу, но, так как моложе меня, сильнее страдаешь.

– Что будет с нами, Люсия?

– Ничего особенного. Что бывает со всеми остальными? Будем стареть, седеть. Кто растолстеет, кто похудеет.

Мне не верилось, что она относится к этому столь равнодушно.

– Что ты на самом деле думаешь о бывших женах, Люсия?

Она оживилась.

– Мы свободны.

– Чепуха. Мы свободны только самостоятельно зарабатывать себе на аренду жилья, покупку одежды и мириться с эксцентричными выходками от трех до восьми мужчин, которые занимают на работе более высокую должность, вместо того чтобы угождать одному лишь мужу.

– Над нами больше никто не властен.

– Чушь. Конечно, женщинам прошлого, вышедшим замуж за скотин или дегенератов, не позавидуешь. Но у большинства-то мужья оказывались вполне приличными и ответственными.

– Живи вы с Питером на пятьдесят лет раньше, ты бы вообще не изменила ему. У тебя просто не было бы таких возможностей, которые у современной женщины появляются раз двадцать за год. А он если бы изменял, то скрытно. Иначе подвергся бы социальному остракизму. И уж в любом случае не предложил бы тебе с такой легкостью отправляться своей дорогой. Потому что не было бы у тебя другой дороги. Принцип, конечно, прекрасный – освободить женщину от отупляющего занятия домашним хозяйством. Но этот же принцип освободил мужчин от обязанности хранить верность и всегда оставаться опорой.

– У порядочной женщины раньше был статус. Она чувствовала себя в относительной безопасности. Теперь безопасности у нее не больше, чем у проститутки, а на успех она может рассчитывать, пока внешность не потеряет. Если следующее поколение наберется ума, то подорвет динамитом памятник Сьюзен Б. Энтони[10] и начнет борьбу за возрождение рыцарства.

Свобода от мужчин? Разве она возможна для тех, у кого есть любимый мужчина? Выбор для женщин прежних времен был таков: брак, монастырь или улица. Сейчас он, при всей нашей свободе, ровно тот же. Брак по-прежнему называется браком. Можно потратить всю свою эмоциональную энергию на карьеру (по сути, то же монашество). Или подражать мужскому отношению к сексу, переходя от одной короткой интрижки к другой. Видишь особенное отличие от улицы? Разве что вместо денег, оставленных на туалетном столике, получаешь букет орхидей или ужин в ресторане.

Раньше женщинам в молодости приносили счастье любящие мужья, а в старости удачно сложившаяся жизнь детей. И сейчас настоящее счастье приносит нам то же самое. В мечтах женщины всегда следовали за своими возлюбленными – на работу и на войну, а время, отданное домашним хлопотам, их тоже не тяготило, если в ответ следовало хоть немного искренних поцелуев. Но нашлись ненормальные, которым подобный уклад оказался не по душе. Они вопили, кричали, толкались и в конце концов опрокинули на всех нас тележку с яблоками.

Она умолкла и закурила.

– И вот, Люсия, мы здесь. На нас светит солнце новой эры. Что нам теперь с этим делать?

– Для начала закажем себе еще кофе и джем. Тебе поспокойнее стало, подруга? Помогла ли тебе наша беседа о женщинах и мужчинах получше разобраться в отношениях с Питером? Полагаю, что нет. Но подожди года два. Бывшие жены делятся на три типа. Первый выбирает целибат, ставя своей целью добиться успеха в делах. Одно поглощает другое, знаешь ли. Запас нашей энергии не беспределен. Мало найдется женщин, поглощенных карьерным ростом, у которых хватит эмоций на серьезные любовные отношения. (Я уж не говорю о том, чтобы вступить в них снова, если прежние рухнули.) Карьеристки добьются определенного благополучия, накопят денег на старость и так далее, но детей у них не будет.

– Я не принадлежу к этому типу, Люсия, и рада. Считаю большим везением, что могу ловко складывать слова, благодаря чему имею хорошо оплачиваемую работу, да еще и на стороне подрабатываю. Но мне было бы плевать на карьерный рост, если бы он не давал мне возможность вести приятную жизнь, в отличие от клерка, который зарабатывает двадцать долларов в неделю.

– На данный момент, Пет, ты принадлежишь к типу номер два с тенденцией продвижения к типу номер три, то есть моему. Тип номер два констатирует: «Любовь закончилась, остаются приключения». Именно на это ты и настроилась сегодня утром – перецеловать столько мужчин, чтобы забыть, как выглядел муж. План, который, если получится его осуществить, принесет тебе больше пользы, чем вреда. Так ты действительно отдалишься от мужа.

– А угрызения совести? Я ведь, Люсия, совсем по-другому воспитана.

– Ясное дело. Но с появлением контрацепции целомудрие вышло, похоже, из моды. Интрижки без риска и «последствий» уже почти не осуждаются, а если и осуждаются, то большей частью из-за того, что практическая мораль всегда несколько опережает теоретическую.

– И все же, Люсия, таким планом я не очень-то вдохновлена. Допустим, заполучу я штук пятьдесят любовников – и что дальше? С чем в итоге останусь? С воспоминаниями? Да на черта они мне? Викторианцам они, конечно, служили утешением, судя по их поэзии. Но я сильно сомневаюсь в своих способностях творить такого рода шедевры. Память о том, как Питер меня обожал в тысяча девятьсот двадцать втором и совершенно равнодушно бросил в тысяча девятьсот двадцать шестом, совершенно не греет. И на ужин мне придется сегодня идти с кем-то другим, хотя Питер когда-то и клялся «отныне и во веки веков».

– Да, понимаю. Но тебе потом предстоит перейти в тип номер три, и ты опять выйдешь замуж.

– А ты, Люсия, опять собираешься выйти замуж?

– С полной определенностью, дорогая. Приблизительно через год. Тридцатилетие надвигается, грозя стать свершившимся фактом. А за ним и сорок не за горами. Превратиться в усталую, раздраженную, одинокую женщину? Сидеть вот такой, утратившей свежесть, в рекламном агентстве, дрожа каждый раз, как они наймут очередного юного умненького копирайтера только что из колледжа, и мучительно выражать почтение к вышестоящему рекламному менеджеру лет на десять младше меня? Нет, не желаю!

– А разве ты влюблена?

Лицо ее из спокойного сделалось грустным.

– Нет. После Арчи не встретила ни одного мужчину, который бы полностью захватил меня. Экспериментировала, конечно. У меня были любовники. Не то чтобы много. Случайные. И все они больше интересовались собой, чем мной. Отчего-то только такие. И каждый чувствовал себя уязвленным. Их обманывал цвет моих волос, из-за которого они ожидали от меня чего-то совсем другого. (С тобой, Пет, такую же шутку сыграет форма твоего рта.) Да, кстати, будь готова к тому, что тебе окажется трудно находить с ними темы для разговоров между поцелуями. Возможно, у меня снова возникли бы чувства, если бы я все время не ждала, что в город снова приедет Арч. Не повторяй, Пет, ни в коем случае моей ошибки.

– Тогда за кого ты собралась выйти замуж?

– Можешь посягать на любого из моих ухажеров, кроме Сэма.

– Но он же некрасивый… И скучный…

– Так и думала, что удивлю тебя. Видишь ли, в нем куда больше основательности (я имею в виду не только банковские счета, но и внутреннее содержание), чем у кого-либо из наших знакомых. Он никогда не пускается в рассуждения о смысле жизни, а просто знает, что хочет от нее получить. Один из пунктов этого списка – я.

– И ты выйдешь за него замуж? Не верю.

– Погоди годик, и убедишься. А теперь идем-ка на маникюр.

* * *

После маникюра я отправилась в контору и ухитрилась сделать за вторую половину дня все, на сегодня намеченное. Я знала – если у меня окажется хоть минута на мысли о Питере, я впаду в истерику прямо за пишущей машинкой. А истерики в рекламных отделах универмагов дозволялись только самым успешным специалистам по работе с клиентами. Освободившись к пяти, хотела позвонить Питеру. Но что я ему скажу? «Ты бы не мог повести меня завтракать, Питер?» Бессмысленно. Поэтому я предпочла поскорее подняться наверх, в косметический салон, и сделать массаж лица, прежде чем он закрылся.

Люсия должна была отвести меня на вечеринку в честь женщины, возвратившейся с Аравийского полуострова, которая славилась как крупнейший знаток арабских любовных песен.

С Люсией мы, по обыкновению, одевались вместе внизу, в ее комнате, потому что могли при этом поговорить.

– Ты сделала массаж лица, Пет. Выглядишь великолепно. Я тут подсуетилась ради тебя. Попросила Неда, чтобы он сегодня привел с собой Чарли. Можешь начать свою криминальную карьеру с представителем самого молодого поколения романистов. Если, конечно, тебе еще хочется. Тебе хочется?

– Не знаю. Я чувствую себя человеком с незаживающей раной на сердце. Лучше бы Питер оказался где-нибудь далеко-далеко, раз уж не может быть близко, как раньше.

– Да уж. Посередине – это ни то ни се. Будто розовые розы, правда? Попробуй Чарли. У тебя будет шанс. Чарли такой… С интересом понаблюдаю за фейерверком ваших чувств, если ты, конечно, решилась наконец действовать. До сих пор мужчины, с которыми я тебя знакомила, просто обманывались твоим потрясающим видом. Поди догадайся, что ответной страсти в тебе не больше, чем в диванной подушке. О, вижу, ты приготовила свое ярко-красное платье.

Я его еще не носила. Купила за восхитительный цвет. Фасон у платья был из разряда «привлеки к себе повышенное внимание». Оно плотно облегало бедра, оставляя спину открытой.

Люсия оделась в нечто пышное и золотое, придававшее ей вид искушенного ангела.

Нед и Чарли принесли фляжку с коктейлем, который смешали заранее. Нед был издателем. Раньше он не обращал на меня никакого внимания, но красное платье определенно подвигло его к переоценке ценностей в мою пользу. Вскоре, однако, Люсия полностью переключила его на себя.

Чарли оказался средних параметров молодым блондином, который выглядел бы гораздо лучше, если бы позанимался сквошем. Сознание успеха он нес на себе, словно хорошо сшитый, хоть и несколько вычурный смокинг.

«Еще одна женщина с идеально утонченными руками», – сказал он мне во второй или третьей фразе.

«Одного взгляда на ваши плечи достаточно, чтобы любой мужчина забыл обо всех пережитых прежде разочарованиях», – изрек он мне в пятом или шестом предложении.

И мы отправились ужинать в «Ритц». Люсия общалась вполголоса с Недом. Я говорила с Чарли о его книгах. Удачно, что я их читала. Я вообще много читаю. Назвала их злободневными, и он, похоже, обрадовался. Я давно не пыталась кого-либо радовать. С Чарли это не составляло труда.

Затем мы приехали на вечеринку, где нам стало ясно, что женщина, знавшая абсолютно все про арабские любовные песни, уже лет десять как вышла из того возраста, когда принято их исполнять, радуя при этом взгляд. Тем не менее она их пела.

Я приняла предложение Чарли подняться наверх, где наливали спиртное. Он говорил о женщинах, о любви, о золотых уникальных мгновениях, каждое из которых по-своему неповторимо и нужно их ловить, чтобы не выдохлось шампанское жизни. Примерно так. Во всяком случае, именно этот смысл он вкладывал в свои речи. Я позволила ему поцеловать меня.

Технически он оказался подкован – уровень продвинутого студента не ниже второго курса колледжа. Он сказал, что уже много лет ни одна женщина не повергала его в такое волнение. Я заподозрила, что он говорит то же самое всем, но меня это лишь развлекло.

В туалетной комнате (перед тем, как мы с Чарли ушли кататься на такси по Центральному парку, «подальше от этих глупых людей», как он сказал) я поговорила с Люсией. Она подкрашивала помадой губы.

– Ты действительно этого хочешь? – спросила она. – Чарли считается одним из самых пылких любовников в городе. Ты ему совершенно вскружила голову. Но для тебя-то самой это что-нибудь значит?

– Не уверена, что хочу его. И в то же время не хочу не хотеть.

Я попробовала сообразить, чего же на самом деле хочу.

– Мне бы хотелось стать жестче. Научиться воспринимать все так, как, наверное, воспринимают мужчины, – как приключение, развлечение, как теплые отношения, зашедшие чуть дальше обычной дружбы, или как лекарство от одиночества. Знаю, что завтра я не стану рыдать от тоски по Чарли. Он для меня мало что значит. Ни одна слеза не прольется из-за него на свежий мой макияж… А раз так, Люсия, это может оказаться забавно.

– Только не вздумай заплакать сейчас. Посиди минутку спокойно. Пусть подождет. Ему только полезно. И возьми лучше мою шаль. Она, во-первых, теплее твоей, а во-вторых, золотой цвет хорошо смотрится с твоим платьем. У меня последний к тебе вопрос. Пусть я покажусь тебе тетушкой, старой девой, которая опекает невинную молодую племянницу, но ответь мне, Пет, разве ты способна умчаться в ночь с этим избалованным романистом, помня, что прошлую провела с Питером?

– Да. И если этот Чарли сможет отдалить для меня ночь с Питером на месяц или хотя бы на неделю, я пошлю ему в знак признательности гардению.

– Тогда докуривай сигарету и вперед. Если научишься относиться к сексу как предположительно относятся к нему мужчины, весь Нью-Йорк будет к твоим услугам в качестве средства, чтобы забыть Питера. По крайней мере до тех пор, пока у тебя такая внешность и гардероб. Но ставлю на что угодно, ты не сможешь. Мало женщин на такое способны…

Чарли ходил туда-сюда и большими глотками пил виски со льдом. Мы поехали кататься по Центральному парку. Я заметила: многое из того, что он мне говорил, было словами из его романов, но очень проникновенными словами, а потому они все равно мне льстили. И не таким уж он оказался тщеславным. Чувствовалось по его поведению, насколько он благодарен мне и удивлен моим молчаливым согласием.

Я привела его к себе домой. Он был нетороплив. Он сказал мне:

– Маленькое удивительное лицо-цветок с ротиком Моны Лизы.

Я ждала с нетерпением, когда он прекратит говорить и поцелует меня. Надеялась, пусть он об этом и не догадывался, изгнать поскорее таким образом навязчивое видение Питера в этой комнате прошлой ночью.

В конце концов Чарли поцеловал меня.

Он ушел, когда едва начинало светать, а я еще спала. Утром мы с Люсией торопливо завтракали. Вопросов она мне не задавала, а говорила о предстоящем походе в цирк этим вечером вместе с двумя журналистами из «Трибьюн».

– Если, конечно, Патрисия, твой поклонник куда-то не позовет тебя.

– Он сегодня уезжает из города, Люсия. Если бы я этого не знала, не повела бы себя так безрассудно вчера.

– О, вижу, моя протеже взрослеет, – сказала Люсия.

Часть дороги по Пятой авеню мы прошли вместе. Светило весеннее солнце. Мы посмеивались, то и дело подмечая вокруг что-нибудь забавное. Затем я продолжила путь на работу одна. Не счастливая, но и не несчастная. Питер казался мне далеким прошлым, отчего я почувствовала себя уютнее. Мне предстояло написать тексты для рекламы послепасхальной распродажи дамских шляп.