Брат Джеймс

– Давайте-ка, ребятки, переберемся чуть повыше на горку, – предложил я.

Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно и даже расслабленно, однако встревожен я был не на шутку. Что-то здесь точно шло не слава богу. Старикан явно владел какой-то своей индейской джу-джу, да и погода опять начинала меняться: налетал порывами ветер, и тучи собирались откуда ни возьмись, зловещие, будто из ночного кошмара.

Я должен был являть мальчикам силу и надежность, но в себе я особой силы не ощущал. Я оказался в незнакомом мне доме с толпой незнакомых людей, да еще и в совершенно незнакомом краю. Единственные, кого я тут знал, – это двое мальчуганов, причем оба сейчас, будучи у себя дома, были напуганы сильнее, чем тогда, когда они заблудились посреди полей. А если кому-либо настолько страшно в своем доме, то здесь, значит, точно что-то не так.

Я уже порядком запыхался, стараясь держать один темп с пацанятами, торопящимися вверх по склону. У меня вполне хватает дыхалки для пения – но не для лазания по вершинам. Ребята, судя по всему, хорошо знали, куда идут, а потому шли очень быстро, и мне оставалось лишь следовать за ними, одним глазом глядя в небо, а другим – вниз, под ноги. Ветер издавал совсем уже немыслимые звуки, шипя, точно клубок змей.

– Пошли на гору бабочек, – сказал Леви. – Там этот школьный дядька нас точно не найдет.

Рубен тут же принялся хлопать ртом и припустил вперед быстрее.

– Гора бабочек! Гора бабочек! – приговаривал он.

Леви двигался за ним вплотную, держа перед собой завернутую в одеяло трубку, точно спеленутое дитя.

Внезапно он остановился и развернулся ко мне с нескрываемым страхом в глазах.

– Вы ведь не позволите нас забрать этому школьному дядьке? Правда?

Я согнулся, уперев руки в колени и дыша, как собака.

– Уж если даже я еле в состоянии подняться на этот холм, то школьный дядька точно сюда не заберется. Я вон пыхчу, как паровая машина, а этот мужик чуть ли не вдвое крупней меня.

Леви счастливо заулыбался. Решил, что это смешно. Мне приятно было вызвать улыбку на его лице, пусть даже сам я не был до конца уверен в том, что сказал. Что психи, что взбешенные люди способны на такие вещи, что и не вообразить. Был ли этот агент психом или разъяренным типом, я не знал. Но судя по тому, что он повсюду гонялся за маленьким мальчонкой вроде Рубена и выбил трубку из рук старика, он точно был или тем, или другим.

Схватив меня за руку, Леви указал наверх, куда припустил Рубен, на большую щербатую скалу, торчащую на верхушке холма, точно зазубренный зуб:

– Вот оно, брат Джеймс. Наше с Рубеном тайное место.

Рубен уже вовсю махал руками и радостно отплясывал по кругу. Там повсюду были бабочки – желтые и белые, – они садились ему на плечи и на волосы, порхали, танцевали, кружились в воздухе, точно снежинки. Рубен пел им какую-то песню – просто мелодию без слов, ведя ее то вверх, то вниз, словно вторя полету бабочки.

– Рубен говорит, что многие свои песни он находит здесь, – сказал Леви.

– Это я вижу.

Рубен между тем вовсю вертелся и размахивал руками.

Из-за сильного ветра я мало что мог услышать, да и Рубен пел своим слабым детским голосом. Но если я вообще что-то в этом понимал (а брат Джеймс уже много лет зарабатывал пением), мелодия, что выводил этот малец, была в точности той же высоты, что и звук ветра.

* * *

Довольно быстро я осознал, что верхушка этого холма – совсем не то местечко, где бы мне хотелось задержаться. Ветер завывал, и небо над головой неслось стремительно. От этого я чувствовал себя беззащитным. Впрочем, понятно, почему оно так полюбилось ребятам. Совершенно круглый холм, возвышающийся над всеми прочими, с ровными покатыми склонами со всех сторон и этой вот единственной скалой на макушке, наполовину высовывающейся из земли, сплошь в зазубринах и заостренной, как наконечник копья. Отличное место встречи для мальчишек, для поисков приключений, придумывания захватывающих историй. Или куда можно сбежать и спрятаться, когда мать идет на тебя с розгами. Возможно, в давние времена здешний народ приходил в такое место, чтобы проводить какие-то священные ритуалы или что-то тому подобное, но об этом мире мне ничего, считай, не известно.

Малыш Рубен все подпрыгивал, размахивал руками и хлопал ртом, точно ящерица. А бабочки порхали вокруг, садясь то на него, то на выступы камня.

– Что ты тут такое делаешь, Рубен? – спросил я, так тяжело дыша, что едва мог выговаривать слова. Для пацанят это, быть может, был просто холм, а вот для брата Джеймса – чуть ли не полноценная гора.

– Деда говорит: если поймать ртом бабочку, то появится песня. Так я добываю песни бабочек.

Увлекшись, он, похоже, напрочь запамятовал злого «школьного дядьку».

Леви, однако, нисколько о нем не забыл. Он все тревожно поглядывал с холма в сторону дома. Но ни верзилы-агента, ни фермерской жены там уже видно не было.

– Вы же не думаете, что он сюда к нам поднимется? – спросил мальчуган, крепко прижав к груди завернутую трубку.

– Никаких шансов. – Эти пару слов я выговорил за два вздоха.

Леви подошел ближе, встав совсем вплотную ко мне. Тучи становились все темнее и мчались в сторону запада, точно кони в стремительном галопе. Когда одна из них загородила солнце, то по земле скользнула тень – молниеносно, еле заметно человеческому глазу. Но достаточно, чтобы перехватило дыхание, если оно вообще еще осталось.

– Здесь особенное место, – сказал я.

– Дедушка говорит, оно wakȟáŋ.

– Мне незнакомо это слово.

– Навроде «священное».

Солнце озарило пик островерхой скалы, и от нее по холму стрелой метнулась длинная тень.

– Судя по увиденному, это совершенно точно.

Леви сел на землю и обхватил руками колени. Видно было, что в этом месте он чувствует себя в безопасности. Я опустился рядом с ним, чертовски радуясь, что мы остановились. Еще куда-то взбираться я был бы уже не способен.

Мальчик лег на спину, подложив руки под голову. Подтянул поближе к груди сверток с трубкой.

– Брат Джеймс, а вы когда-нибудь разглядывали облака, находя в них очертания разных вещей?

Мне было приятно, что он назвал меня по имени. Это делало нас друг к другу ближе.

– Думаю, каждый в детстве этим занимался.

– Можно, я вам кое-что скажу? – спросил Леви.

– Все что хочешь.

– Когда мы были на поле возле той дороги, где с вами повстречались, я увидел в облаках čhaŋnúŋpa. Точно такую же, как после вырезал. Как будто в облаке я увидел мечту.

– Ну, мечты и облака не так уж далеки друг от друга.

– Рубен говорит, что от облаков он тоже песни получает. Вот почему я люблю его сюда приводить. Когда у него новая песня, он становится счастливее.

От этих слов я непроизвольно расплылся в улыбке.

– У брата Джеймса абсолютно то же самое.

Он сел и подвинулся ко мне ближе.

– Вам нравится наш Рубен? – спросил он тихо, будто бы тайком.

– Да, пожалуй, больше, чем кто-либо в моей жизни.

– Дедушка говорит, что он со мной будет всю жизнь.

– Ну, лучше, когда всю жизнь есть кто-то, чем никого.

Он пристроился совсем вплотную.

– Хотя меня иной раз от него прямо воротит.

– Всех иногда воротит от кого угодно. Ничего постыдного тут нет.

Некоторое время мы молча глядели на проплывающие тучи. Рубен все так же резвился возле торчащей скалы. Он хлопал ртом, махал руками, разгоняя бабочек, и с его лица не сходила широченная счастливая улыбка.

Леви все так же беспокойно ерзал рядом. Видно было, что его что-то гложет изнутри.

– Что, все еще нервничаешь из-за этого дядьки? – поинтересовался я.

Мальчик помотал головой.

– Ну, выкладывай. Что-то у тебя явно засело на уме.

Он продолжал ерзать и мяться, опустив глаза.

– А вы когда-нибудь пели другие какие-то песни, кроме как про старика-реку и про chariot? – спросил он наконец.

Я не сдержался от смеха. Уж очень забавный был вопрос!

– О, брат Джеймс готов петь что угодно, пока найдутся желающие его слушать! А почему ты спрашиваешь?

Леви немного посидел молча, словно решая, что сказать. Потом вдруг вскочил, выпрямившись во весь рост, и бережно, с церемонной медлительностью развернул на трубке одеяло.

В середине свертка, точно новорожденный младенец, защищенный мягким теплым одеяльцем, сияла на солнце новенькая трубка с крохотной черепашкой, словно ползущей по ее боку, – красная, блестящая и вся что ни есть старательно отполированная.

– Я сочинил для нее песню, – признался Леви так тихо, что я едва расслышал.

– Сочинять песни, пожалуй, лучшее, что только может человек.

Мальчуган снова надолго умолк. Я не стал его торопить, давая время как следует обдумать свои слова.

– Хотите, я вам ее спою? – робко спросил Леви.

Тут я даже прослезился. Вот уж чего никак не ожидал! Я столько лет пою людям песни, и никто еще ни разу не предложил спеть что-то для меня.

– Я был бы очень рад.

– Правда, я не очень хорошо пою, – признался мальчик. – Не так, как Рубен.

– Очень многие так не поют. Тут нечего стесняться.

Леви вдохнул поглубже и очень тихим голосом, чуть громче шепота, стал исполнять:

Он скорее декламировал, нежели пел. Там были просто слова, без какой-либо мелодии. Больше уж стих, а не песня.

Леви стоял опустив голову. По щекам разливался румянец.

– Что ж, очень хорошие слова, – похвалил я. – А где же песня?

Он опять застыл в молчании. И стоял так, наверно, с минуту. Потом поглядел на меня. Большими глазами, полными надежды.

– Я думал, быть может, вы поможете ее сочинить?

У меня чуть сердце не разорвалось от этих слов. Я тоже вскочил, обнял мальчишку за плечи. Меня вдруг охватили отцовские чувства, доселе неведомые брату Джеймсу.

– Я был бы рад тебе помочь. Но брат Джеймс ничего сам не сочиняет, он только исполняет чьи-то песни. Может, нам стоит попросить твоего брата? Может, ему удалось бы получить песню от облаков?

Мальчик снова помолчал.

– Я его уже просил. Он сказал, что сможет это сделать только с братом Джеймсом.

Тут уж у меня чуть душа не взорвалась ликованием. Столько людей просто охотно берут то, что есть у брата Джеймса. И далеко не многим без этого не обойтись.

– Тогда нам лучше обсудить вопрос с ним, – сказал я. – И сообща придумать, как это осуществить.

Я по-прежнему приобнимал его за плечи. Еще ни разу в жизни я не оказывался настолько в тесном контакте с ребенком.

Рубен внезапно прекратил скакать и прыгать. Он стоял, опустив руки и стиснув кулаки, и глядел куда-то вдаль, поверх холмов. Бабочки тоже перестали носиться в воздухе: одни расселись по скале, другие улетели, наверное, искать себе местечко на ночь.

Мы тихонько подошли к Рубену ближе, не желая его пугать, если он вдруг ушел в себя. Лицо у мальчонки было знакомо надутое. Насупленное и очень серьезное.

– Рубен, – как можно спокойнее позвал я, – твой брат сказал, что хочет, чтобы мы с тобой вместе создали песню для вашего дедушки на тот момент, когда вы будете преподносить ему трубку.

Он перевел взгляд на меня, не говоря ни слова. Просто стоял, замерев, и глядел своими сосредоточенными глазками. Потом раскрыл рот. Оттуда в небо выпорхнул маленький белый мотылек.

– У меня есть песня, – ответил малыш и так широко просиял, что казалось, сейчас взорвется от улыбки.