Работа в паре с Два-Пальца действовала на меня поистине гнетуще. Было в нем что-то глубоко бесстрастное, напрочь опустошенное и безразличное ко всему. Поначалу это вроде бы не замечалось, поскольку он был слишком воспламеним и легко впадал в ярость. Но это был лишь поверхностный гнев, сродни садистскому злорадству – как то удовольствие, с которым дети давят жука или с которым тот же Два-Пальца в детстве (как сам он похвалялся) поджигал луговых собачек, облив их бензином. Под всем этим скрывалось что-то темное и глухое – точно мрак внутри могилы. И из-за этого мне порой страшно было находиться рядом с ним.
Не знаю, откуда у него было это второе имя – Два-Пальца. Как и многие в резервации, он носил то прозвище, которое ему когда-то дали, и никто этим вопросом не заморачивался. Ты просто принимал это как данность. Я полагаю, некогда в прошлом индейцам стали давать английские имена, и никому не было дела, подходит человеку имя или нет. Поэтому все и ходили с данными им прозвищами, которые соотносились или с какой-то личной историей, или с некими отличительными чертами. Единственное, что я точно знал, – это что у Два-Пальца все десять пальцев на месте, так что его прозвище наверняка было связано с чем-то таким, о чем я предпочел бы не знать.
Два-Пальца достаточно походил на белого, чтобы не нравиться краснокожим, и имел в себе достаточно индейского, чтобы, попав в город белых, тут же огрести неприятностей. Это был крупный мужик с массивным подбородком, где-то за метр восемьдесят ростом, с выщербленным оспинами лицом и маленькими змеиными глазками. Кожа его приобрела отталкивающе-желтый оттенок, какого я еще ни разу ни у кого не встречал. На вид ему можно было дать в районе сорока пяти, но это трудно было сказать точно. Он громко, с присвистом сопел при ходьбе и передвигался медленно и неуклюже, отчего казалось, что, куда ни зайдет, он несет угрозу всему маленькому и хрупкому. Даже если б я ему пришелся по душе, он все равно не вызвал бы моей симпатии. Но я ему не нравился. Ему вообще не нравился никто.
Думаю, он идеально подходил для своей работы – загонять детишек в интернаты. Его не трогали ни крики и плач детей, ни мольбы родителей, ни когда кто-то хватался за ружье и пытался ему угрожать. Он был сильнее, чем они, а также злее и заносчивее. За спиной у него стояло правительство, а еще ему было плевать, умрет он или нет. Все это вместе делало из него такого типа, с которым никто не желал связываться.
Кульминацией работы для Два-Пальца было осуществление так называемого захвата: то есть когда родители сопротивлялись и ребенка приходилось забирать силой.
– Хватаешь мелкого покрепче, точно рыбу, и смотришь, как он извивается у тебя в руках, – говорил он, скаля зубы, как хорек.
Я терпеть не мог эти «захваты». Я считал, что насильно отрывать детей от семьи жестоко и неоправданно и той же цели можно достигнуть более достойным, гуманным путем. Однажды я так и сказал Два-Пальца: мол, думаю, есть более хороший способ это сделать. Тогда он сцапал меня за рубашку, едва не приподняв над землей, и прорычал:
– Тебе платят не за то, чтоб ты думал.
Сказал он это так угрожающе, что больше я эту тему не поднимал.
Больше всего меня озадачивало в этих командировках с «захватами» то, что Два-Пальца не испытывал ни малейших эмоций, силой отрывая детей от семьи. Ему присылали новое имя, он, фыркнув, говорил: «Поехали, Дэнтон» – затем мы садились в машину и отправлялись к указанному дому в резервации. Он решительно вваливался в хижину, застывал перед плачущими и молящими родителями этакой мрачной неотвратимой глыбой, затем хватал мальчишку или девчонку и уходил. Детей он швырял на заднее сиденье автомобиля, где они и сидели, дрожа и всхлипывая, до самого города, пока их не препоручали школьному руководству. Бывало, что за все это время Два-Пальца не проронял ни слова.
Вот почему я был так огорошен, когда, зайдя однажды в контору, увидел, что Два-Пальца довольно прохаживается взад-вперед, сдавленно хихикая.
– Добрались мы наконец и до Одинокого Пса. Всё, этот гребаный Одинокий Пес наш! – Он даже облизывался, словно предвкушая долгожданное лакомство. – Поехали, Дэнтон! На сей раз будет нам потеха!
Я нехотя поплелся за ним к машине, не очень понимая, что происходит. Я не имел понятия ни кто это такой – Одинокий Пес, ни куда мы едем. И не знал, с чего вдруг так небывало оживился Два-Пальца. Единственное, что я мог сказать с уверенностью, – ничего потешного меня там не ждет.