На самом деле я не так чтоб сильно нуждался в работе. В кармане у меня имелись кое-какие деньги – достаточно, чтоб протянуть где-то полгода. Но я заметил, что теряю равновесие. Есть множество способов сойти с ума, и я чувствовал, как ко мне гаденько подкрадывается нечто такое, что мне совсем не нравится. К тому же если собираешься перестать переезжать с места на место, то должен заранее позаботиться, во что обойдется остановка.
Большинство живущих здесь людей родились в ближайших окрестностях, не дальше дня пути, и они знали этот край со всеми его причудами намного лучше меня. Я рассчитывал, что просто тихонько осяду, буду, как всегда, слушать больше, чем говорить, и незаметно почерпну для себя то, чему здесь можно научиться. Может, это был бы для меня лучший расклад.
Но большинство местных оказались такими же скрытными, как я. Они всегда готовы были помочь, если ты забуксовал в снегу или у тебя снесло ветром забор, но в остальном все, что от них перепадало, – это легкий кивок, взмах ладонью, короткое «Как дела?» или лаконичный комментарий о погоде. То есть достаточно приветливое ежедневное общение, никак не затрагивающее твою личную жизнь.
Я подружился с несколькими индейцами – ну, по крайней мере, свел с ними настолько дружеские отношения, насколько это вообще возможно для белого. Они появлялись у меня на пороге, прося то еды, то помощи с машиной. Иной раз просто приходили и сидели перед моим домом.
Я так и не смог понять, что собой представляли эти люди. Когда меня не было, они невозмутимо заходили в дом и ели мою еду (в этих местах ведь не принято запирать двери!) и никогда ничего из вещей не забирали.
Порой они мне что-то оставляли: перо, или камешек, или связанный пучок так называемой сладкой травы[12]. Иногда они заходили и молча рассаживались вокруг, ожидая, когда я их покормлю. А поев – уходили, так и не сказав ни слова. Но у меня ни разу не возникало страха. С ними было даже уютнее. Они вписывались в мое жилище так, как я сам бы туда никогда не вписался.
И это тоже одна из причин, почему я взялся за эту работу. Я проникся симпатией к индейцам. Было в них что-то… умиротворяющее. Они не переезжали вечно с места на место и не пытались лезть из шкуры, что-то из себя изображая. Они говорили, что Великий Создатель поселил их здесь, а значит, здесь они и должны оставаться. У них не было никаких потребностей, что они не могли бы утолить, – во всяком случае, мне так казалось. А если таковые и были, то с годами просто, видимо, затерлись. Ты превращаешься в того, кто ты есть, в зависимости от того, где живешь и с кем водишься, равно как и от того, чем занимаешься. И хотя бы в некоторых из этих пунктов моя будущая работа должна была поставить галочку.
Должность именовалась «Помощник агента по комплектованию классов школы-интерната». При этом никак не оговаривалось, что ты должен быть белым, – но это и так было понятно. Вообще, очень много специальностей напрочь заказаны индейцам. Я даже не уверен, действительно ли на это место кто-то требовался. Возможно, имелось некое правительственное распоряжение на этот счет. Но я у них нарисовался, удовлетворил всем требованиям и получил работу. Мужик, при котором я числился помощником, был наполовину индейцем – «лицом смешанной крови», как это формально называется (вот только когда кто-либо пренебрежительно называл его метисом или полукровкой, глаза у него сощуривались в злобные щелочки, а челюсти сжимались). Это был грозный верзила с медвежьей развалистой походкой. Имя у него было Дарвин Базиль, однако все его звали Два-Пальца, и он оказался таким злым и гадким типом, каких я в жизни не встречал.
Однажды мы с ним ехали по городу, и прямо перед нами посреди дороги случилась собачонка – то ли мертвая, то ли еще полумертвая, не знаю. Он просто проехал через нее и покатил дальше – даже не притормозив, не то что не остановившись.
– Господи, Два-Пальца! – охнул я. – Мог бы свернуть, объехать или еще как-то!
Он повернулся и посмотрел на меня мертвыми, как у покойника, глазами:
– Зачем?
Когда я подвизался на эту работу, то полагал, что моей задачей будет помогать детишкам устроиться в школу. Однако на деле никакой помощью там и не пахло. Моей работой было, попросту говоря, отлавливать беглецов, а также силой забирать детей из семей в интернаты. И хотя в должностных обязанностях у меня значилось «комплектование классов», по сути это являлось чистым похищением. В Бюро по делам индейцев нам сообщали фамилию индейской семьи, указывали, где находится их дом, после чего мы с Два-Пальца туда ехали, отнимали детей и отвозили в интернат.
По первости я думал, что индейские школы-интернаты – нечто вроде дальних родственников швейцарских пансионов или увитых плющом университетских кампусов Новой Англии, куда так любят пристраивать своих детей политики. То есть место, где маленькие индейцы могут усвоить правильное поведение в обществе и получить некое преимущество при дальнейшем устройстве на работу. Я искренне считал, что для детей из резервации это вполне хороший вариант.
Но, черт возьми, как же я ошибался! Индейские дети возвращались на лето домой, рассказывая об избиениях, о голодании и кое о чем даже похуже. Мне, наверное, следовало бы сразу уволиться, но тогда я, видимо, не совсем верил во все эти истории. В детстве я сам терпеть не мог школу и распространял о ней точно такую же дичь. А потому я просто продолжал делать то, что велено, не видя дальше своего носа.
Городок, где я устроился работать, представлял собой вечно занесенное пылью, отдаленное поселение на краю западных равнин Южной Дакоты. Это была территория резервации, и индейцы превалировали здесь над белыми в соотношении десять к одному. Поначалу я все боялся, что однажды индейцы восстанут и отобьют себе город. Учитывая то, как обращаются с их детьми, и то, что хозяева магазинов никогда не дают им кредит, да еще и глаз с них не спускают, когда те приходят за покупками, я полагал, что наступит день, и они скажут: «Довольно! Мы больше не намерены это терпеть!» И тогда мы, белые, окажемся лишь единицами в толпе, а кое-кто и просто поскорей сдриснет из города, прихватив лишь котомку с кое-какой одежей.
Но уже спустя считаные недели я понял, что ничего подобного здесь не произойдет. Разумеется, в этих местах случались свои заморочки, но в основном это были разборки между мужчинами один на один либо скандалы между мужчиной и женщиной – и, как правило, подогретые спиртным. Чего-то более крупного – чтобы индейцы, к примеру, ополчились против белых – здесь разгореться не могло. Здешний народ – и белые, и индейцы – давно стерпелись и со своей бедностью, и с нескончаемой пылью, и вообще, свыклись с тем, как устроен мир. Преимущественно все жили обособленно, в город приезжали лишь по особой надобности и, сделав необходимое, сразу уезжали к своему дому средь холмов. Если что-то плохое и случалось – то только там, в четырех стенах или, по крайней мере, за забором, и большей частью там и оставалось, если только не пускались в ход стволы и не проливалась кровь. Представителей закона там вызывали крайне редко. Местные предпочитали сами решать свои проблемы.
Самым большим для меня развлечением в этом городе стало зайти в обеденное время в кафешку на одной улице с конторой, посидеть в окружении старожилов да поесть того, что в этот день наготовила Люси, хозяйка заведения. Люси была крупной немкой с ужасным акцентом, которая всех без разбору называла «красавчиками». Обыкновенно она варила целый котел какого-нибудь сытного рагу или густого супа и брала за это столько, сколько ей были готовы заплатить. Не было там ни меню, ни вообще возможности выбора. Просто бери, что настряпано, и плати, сколько сможешь.
Большинство старожилов, приходивших в кафе Люси, были лакота[13], которые не особо говорили по-английски – по крайней мере, в этом заведении. Они в основном болтали меж собой, много смеялись, курили так, что дым коромыслом, и пили много кофе – в жизни не видел, чтобы кто-то употреблял его в таких количествах! Я приходил туда обычно в районе полудня, приветственно кивал завсегдатаям, занимал местечко в стороне и тихо сидел с самим собой. Хотя мы никогда не разговаривали, я прекрасно вписывался в это окружение. Я, можно сказать, вырос в джинсах, футболке и тяжелых рабочих ботинках, так что как минимум визуально вполне соответствовал месту. Довольно скоро меня стали здесь воспринимать просто как предмет мебели.
Два-Пальца в то кафе никогда не хаживал.
– Я с краснокожими не ем, – отрезал он. Вот и весь разговор.
Я полагаю, эти самые «краснокожие» тоже вряд ли желали разделить с ним трапезу, однако проверить это предположение не удалось ни разу. Индейцы не хотели иметь с ним ничего общего. Он не хотел иметь с ними ничего общего. И в целом это естественно вписывалось в здешний образ жизни.