Как только мне удалось успокоить Леви и приманить Рубена обещанием нормальной горячей еды, мы решили поскорей покинуть это жаркое душное пастбище и перебраться туда, где покомфортней.
Я дал мальчикам возможность самим, по своему разумению, принять новую ситуацию. Они выпили целую банку воды, больше пролив на рубашку, нежели попало в рот. Немного воды Рубен налил себе в сложенные ладошки, чтобы дать Мистеру Боунсу, и пес вылакал все с не меньшей жадностью, чем мальчики.
Леви настолько был охвачен волнением и страхом, что дрожал не переставая. Он до сих пор не мог для себя уяснить, то ли меня бояться, то ли глядеть как на спасителя. Он все повторял, что дал своей матери обещание и что должен помочь дедушке обрести новую čhaŋnúŋpa. Бубнил он это тихим, едва слышным голосом и опустив глаза, а потому неясно было, то ли его слова адресовались мне, то ли он разговаривал сам с собою. Понятно было лишь то, что ему слишком тяжело дались заботы о младшем брате, и теперь, когда он сидел на переднем сиденье пикапа малознакомого белого человека, мальчика переполняла сумбурная смесь душевных тревог и облегчения.
Между тем Рубен, едва оказавшись в пикапе, принялся оживленно болтать, и петь, и разговаривать с Мистером Боунсом на только им понятном языке. А пес, увидев из кузова, как мальчики сели в кабину, тут же начал жалобно тявкать, скребя лапой заднее окно, пока его тоже не пустили внутрь, чтобы ехать вместе с нами. Почти всю нашу совместную дорогу Мистер Боунс сидел бесшумно, но теперь, при мальчиках, он и скулил, и стонал, и издавал целую гамму звуков, которых я ни разу не слышал ни от него, ни от какой-то другой собаки.
Рубен его выслушивал, что-то говорил на каком-то особом собачьем языке, а Мистер Боунс коротко взлаивал и, ткнувшись мокрым носом в лицо Рубена, принимался лизать ему щеку, пока мальчик не уворачивался от него, смеясь, или не прижимался головой ко лбу старого пса.
Так и продолжалось, пока мы не доехали до ближайшего городка. Это было скромное фермерское поселение с несколькими застроенными домами улочками, отходящими под прямым углом от главной улицы и обрывающимися в бескрайних полях кукурузы, пшеницы и сои.
Я ехал очень медленно, ища глазами какое-нибудь заведение, где можно поесть. Однако выглядело все здесь малообещающе. Был уже конец дня, и в городе вообще не наблюдалось никакой активности. Там имелся продуктовый магазин, несколько лавок с заколоченными витринами, комиссионка с какими-то керамическими безделушками в окне, кирпичное здание бывшего банка, переоборудованное в нечто вроде ветеранского или волонтерского клуба.
На наше счастье, единственное в городке закусочное заведение – кафе под названием «У Вильмы» – оказалось открытым. Внутри его я увидел женщину, протирающую тряпкой столики. Судя по всему, она уже готовилась к закрытию. Торопливо зайдя в кафе, я сообщил хозяйке, что со мной в машине два очень голодных мальчика, и спросил, не найдется ли у нее для нас какой-то еды. Женщина сказала, что у нее остался мясной рулет и картофельное пюре – если нам такое подойдет. Я ответил, что звучит это очень аппетитно и, поспешно приведя ребят, усадил их за пустой столик.
Было очевидно, что Рубен еще ни разу не бывал в подобных заведениях. Он все бродил по помещению, с восхищением разглядывая разные, висящие на стенах украшения. Особенный его интерес приковала полочка, заставленная глиняными фигурками коров и кур. Увидев, как Рубен их разглядывает, хозяйка сняла фигурки и поставила к нам на середину стола.
– Когда умоешься и засучишь рукава, то можешь с ними поиграть, – сказала женщина.
Глаза у Рубена расширились, он тут же подбежал к хозяйке и крепко обхватил ее за ноги. Женщина покосилась на меня с неодобрением: как, мол, допустил, что ребенок в таком немытом, растрепанном и запущенном состоянии, – и указала на дверь уборной.
Леви, подозревая, что они, возможно, сделали что-то не так, взял брата за руку и поспешно повел отмываться. Оглянулся через плечо, убеждаясь, что женщина не сердится. Видимо, все его предыдущее общение с белыми людьми было сопряжено со страхом.
Хозяйка помахала им ладонью, показывая, куда идти, и мальчики скрылись за дверью туалета.
– Забавные мальчуганы, – заметила женщина. – Особенно тот, что помладше.
– Они хорошие ребята, – кивнул я, не желая вдаваться в объяснения, почему со мной в пути оказались двое перепачканных индейских пацанят.
Уловив этот посыл, женщина удалилась на кухню готовить к подаче еду.
Спустя пару минут Рубен выскочил из двери уборной, весь отмытый, чистый и свежий. Он ринулся обратно к столику и принялся расставлять коровок и кур в длинную шеренгу.
– Коровы мне больше всего нравятся, – сообщил он.
Леви вернулся немного погодя. Лицо у него зарумянилось от усиленного оттирания, смоченные водой волосы были старательно прилизаны ради подобия прически. Широко раскрытые глаза настороженно стреляли по сторонам. Видно было, что он до сих пор напуган.
– Присаживайся, Леви, – сказал я. – Ты любишь мясной рулет? – Я старался как можно чаще обращаться к нему по имени, чтобы подуспокоить парня и установить с ним теплый человеческий контакт. – У меня это одно из любимых блюд.
Он очень серьезно кивнул в ответ и молча сел за стол, в то время как Рубен издавал всяческие звуки и двигал коровок с курами по столу. Спустя минуту Леви сунул руку в карман и достал краснокаменную черепашку, что я ему отдал.
– Держи, Рубен, – сказал он. – Khéya тоже хочет поучаствовать в параде.
Рубен восторженно вскрикнул, схватил черепашку и поставил ее во главе шеренги.
Наконец из кухни показалась женщина с тремя порциями картофельного пюре с мясным рулетом: две тарелки она несла в руках, третью с профессиональной ловкостью удерживала на предплечье.
– Вид у вас, ребятки, уж очень голодный, – сказала она. – Так что я на каждую тарелку сразу по добавке положила. Ежели не справитесь – упакую вам с собой.
Она поглядела на выстроенную Рубеном шеренгу из фигурок животных.
– Черепаха во главе парада, – усмехнулась она. – Не самая быстрая церемония, скажу я.
Однако ее шутка осталась не оцененной мальчиками. Леви просто вежливо кивнул, а Рубен при упоминании черепахи вскинул ее, поднося поближе к женщине.
– Из трубочного камня? – понимающе сказала хозяйка. – Так вот, значит, вы откуда. Это-то и объясняет всю вашу пыль и грязь.
Что-то в ее фразе неожиданно взбудоражило Рубена.
– Мы идем из места, где берут трубочный камень, – сообщил он. – Нас отвез туда дядя Старая-Река. С волосами как у tȟatȟáŋka.
Женщина глядела сконфуженно, так же как и сам я. Леви явно встревожился, что Рубен болтает лишнего.
– Его звали Брат Джеймс, – пояснил мальчик. – И он чернокожий. Рубену показалось, что у него волосы, как шерсть у бизона.
Тут хозяйка заведения просияла:
– О-о, Брат Джеймс! Он заезжает к нам пару раз в году. Иногда даже обедает у меня в закусочной. У него очень впечатляющие выступления, это точно. Так вы, значит, ребятки, с ним знакомы?
– Я пою вместе с ним, – похвалился Рубен. – Я пою песню про Старую реку.
И, выпрямившись рядом со своим стулом, Рубен пронзительным мальчишеским голосом исполнил песню Ol’ Man River – от начала до конца, ни разу не запнувшись. Мы все сидели и изумленно слушали. С тех пор как впервые увидел Рубена, я ни разу не слышал, чтобы столько слов за раз слетали с его губ.
Когда песня закончилась, женщина горячо зааплодировала. Увидев довольную улыбку Рубена, я сделал то же самое.
– Рубен, это потрясающе! Как ты вообще все это выучил? – удивился я. – Тебя Брат Джеймс научил?
– Рубен хорошо все запоминает, – пояснил Леви.
Малец уже уселся на свой стул и теперь подскакивал на нем от нетерпения.
– Еще мы видели фермера. У него был трактор. Я спел ему эту песню. И он заулыбался. Я заставил улыбаться wašíču. А еще я махал руками, как учила мисс Ида. Людям wašíču это нравится.
Он прямо бурлил словами! И хотя смысл их был зачастую непонятен, благодаря им атмосфера в заведении стала теплее и душевнее. Я был рад, что Рубен так разговорился. Даже Леви не сдержал улыбки.
– Ладно, кушайте рулет с пюрешкой, – сказала женщина. – Подкрепитесь после долгого пути. И, по-моему, своей песней вы сполна расплатились за еду.
– Юный Томми Такер[85] тоже ужинает за счет песен, – вставил я.
Хозяйка мне подмигнула. Мы с ней были одного поколения.
Ребята уписывали еду за обе щеки. Леви до некоторой степени пытался соблюдать воспитанность, Рубен же набросился на свою тарелку, как голодный зверь. То, что поначалу выглядело как огроменные порции мясного рулета и пюре, политого коричневой говяжьей подливкой, мальчишки смели до последней крошки. Рубен в завершение еще взял в руки и вылизал тарелку. Леви пнул его под столом, но на брата это не произвело эффекта.
– Надо бы оставить чаевые, – дружески подтолкнул я локтем Леви.
Мальчуган сдвинул брови. Он явно еще не знал, что это означает.
– Так делают в ресторанах и кафе, когда тебя хорошо накормили. Ты оставляешь деньги как подарок, выказывая тем самым благодарность.
– Так поступают мужчины wašíču? – уточнил Леви.
– Приличные мужчины.
– Тогда я тоже хочу это сделать.
– Хорошо. Можно тогда я дам тебе кое-какую денежку?
– Не надо, – отказался мальчик. – У меня есть деньги. Я хочу оставить подарок, как мужчина wašíču.
Я собрал керамические фигурки животных и переправил обратно на полку. Повернувшись, я увидел, что Леви с гордым видом стоит у своего стула. В лужице соуса посреди его тарелки возвышалась, точно башенка, стопка монет: с четвертаком в самом низу, двумя никелями сверху и еще несколькими пенни и даймом посредине[86].
– Леви, зачем ты это соорудил?
– Вы сказали, надо оставить чаевые. Я хотел убедиться, что хозяйка заметит мой подарок.