Леви

Мы вовсю уже бежали к кострам, когда я услышал, как брат Джеймс завел машину и поехал прочь. Я не стал оборачиваться. Не хотел видеть, как в темноте его светящиеся фары делаются все меньше.

Рубен вдруг принялся тянуть меня изо всех сил за руку, норовя остановиться. Он все оглядывался на дорогу, ища глазами машину брата Джеймса.

– Пошли же, Рубен, – говорил я. – Нам надо идти.

– Мне понравился этот дядя Старая-Река. У него волосы как у tȟatȟáŋka.

– Я знаю. Но нам надо идти дальше.

Он принялся вдруг шумно хватать ртом воздух, точно пытался поймать бабочку.

– Хватит хлопать ртом, – велел я. – Сейчас ночь. Никаких бабочек нет.

Но он продолжил хватать ртом воздух.

Мне уже стало страшно за него. Иногда, когда Рубена что-то пугает, он просто справляется с этим как может. Когда у него что-то не укладывается в понимании, он, бывает, просто ложится на землю и начинает трястись. Я испугался, что сейчас он именно так и затрясется.

Но Рубен продолжал тянуть меня назад.

– Мне понравился Старая-Река. Я хочу к нему обратно.

Я попытался схватить его за руку. Но ухватил лишь пустой рукав. На Рубене была подаренная миссис Стейнбах большеватая рубашка. Я испугался, что брат сейчас и вовсе выскочит из нее и помчится обратно. Тогда я сцапал его за плечи.

– Рубен, посмотри мне в глаза. Этот брат Джеймс уже уехал. А нам с тобой надо идти вперед. Вспомни про дедушкину трубку. Про дедушкину čhaŋnúŋpa.

Я достал из сумки осколок красного камня от дедушкиной čhaŋnúŋpa. Поднес к его лицу:

– Подумай об этом, Рубен. Подумай о čhaŋnúŋpa. Вспомни про мисс Иду. Вспомни о том, что сказала тебе khéya. Подумай, что велела тебе khéya.

Упоминание о khéya помогло. Рубен ее слушался.

– Послушай, что сказала тебе khéya, – продолжал увещевать я. – Khéya велела тебе идти туда, где встает солнце. А брат Джеймс поехал туда, где закат.

Я чувствовал, что, стоило мне припомнить khéya, брат начал успокаиваться. Руки его были уже не такими напряженными.

Мне хотелось отвлечь его мысли от брата Джеймса. И из своих заодно его вытеснить. Иногда Рубен понимал, что у меня в голове, и мне не хотелось, чтобы он понял, как сильно я скучаю по брату Джеймсу.

Вокруг уже полностью стемнело. Отовсюду доносились разные ночные звуки. Высоко в небе светила маленькая луна. Впереди виднелись огромные валуны, похожие на призрачные дома, и перед ними – индейские костры. У самых камней стояли походные типи[75]. Слышались барабаны. Я пока не знал, что для нас лучше: показаться незнакомцам или спрятаться. Больше всего я боялся за Рубена. Голова у него все-таки работала не так, как у всех. И я все время боялся, что он брякнет что-нибудь не то. Я ведь не знал, что тут за люди. А потому решил, что мы подберемся поближе, но открыто пока выходить не будем.

Рубен во все глаза уставился на валуны. Издалека донесся гром. Гремело где-то по ту сторону неба.

– Слышишь? Wakíŋyaŋ, духи грома, – сказал я. – Надо скорее найти место для ночлега.

Но Рубен даже не шевельнулся. Он весь притих, не отрывая глаз от камней.

Потом он изогнул в воздухе руку, словно изображая очертание ближнего камня. Сделал он это несколько раз. Затем достал из кармана khéya и поднял ее повыше, выставив вперед, в направлении валуна.

– Камень сверху – как khéya, – и он снова изобразил в воздухе округлую форму. – Мне нравятся эти камни. Нам надо остаться возле них. Они приползли сюда, как khéya.

У одного из валунов торчал сбоку большой выступ. Мы забрались как раз под него. Рядом я заметил маленькие молитвенные мешочки[76]. От этого мне сделалось теплее на душе. Я почувствовал, что попал в индейское место. Рубен нашел на камне отпечаток руки и тут же приложил к нему свою ладошку. Это его окончательно утихомирило.

Духи грома еще долго летали вокруг, но дождя так и не случилось. Спать мы легли, прижавшись друг к другу. Рубен, заснув, стал посапывать. Для khéya мы соорудили загородку из камней, чтобы она никуда не уползла. Налили туда из термоса воды. Доели оставшиеся сэндвичи.

Ночь прошла спокойно.

* * *

Когда я проснулся, вовсю уже был день. Рубена рядом не оказалось.

С моего места просматривалась вся площадка перед валунами. Везде ходили туда-сюда индейцы.

Еще я увидел ручей. Вдоль него, точно длинная стена, высился камень, но не ровный, а похожий на сложенные в большую кучу куски. Цвет у него был красный. Это был «кровавый» камень. Камень для čhaŋnúŋpa. Меня охватила великая радость.

Рубена я увидел на другом краю площадки. Он сидел рядом с какой-то женщиной. С индейской женщиной. Брат широко разводил руками, что-то горячо рассказывая. Перед женщиной потрескивал костерок. Она что-то на нем готовила. Вскоре я понял, что она варит кофе. Я уловил его запах.

Откуда-то слышались удары молотов. И смех. Здесь было счастливое место.

Я решил подойти к Рубену. Женщина была в возрасте, но не старая. Скорее как тетушка, а не как uŋčí. Она весело смеялась, разговаривая с Рубеном.

Я немного приблизился. Брат меня тут же заметил.

– Вот он, Леви, – показал он на меня женщине. Голос у него звучал солидно. С гордостью.

«Тетушка» помахала мне рукой, подзывая к себе.

– Иди сюда, к нам. – Она широко улыбалась.

Рубен тем временем показывал ей khéya.

– Это нам дала мисс Ида.

Женщина слушала его внимательно. Она была доброй. Когда Рубен с кем-то разговаривает, я сразу понимаю, добрый человек или нет. Когда брат говорит, он наполовину уходит в свои мысли. И никто не понимает, что он рассказывает. Эта женщина улыбалась. И вслушивалась в болтовню Рубена. И разглядывала khéya.

Женщина подозвала меня к себе поближе.

– Он твой брат?

– Да. Его зовут Рубен. И он не в своем уме.

– Не надо так говорить, – погрозила мне пальцем женщина. – Ты должен гордиться своим братом.

Это меня сильно успокоило. Значит, Рубен ее не рассердил.

– Вот, держи, – дала она мне жареный хлеб[77]. Готовила его женщина в широком черном котелке. – Меня зовут тетя Альберта. А где ваша семья? – Она пристально поглядела на меня. Изучающе.

– Мы здесь с Рубеном одни.

– И зачем вы сюда пришли?

Своими вопросами она пыталась в меня проникнуть. Я не люблю, когда люди так дотошно меня расспрашивают. Но она была как тетушка. И я должен был ей отвечать.

– Мы хотим добыть новый камень для Tȟuŋkášila’s čhaŋnúŋpa[78].

– И где же ваш Tȟuŋkášila?

– Он остался дома.

– А как тебя зовут?

– Леви Одинокий Пес.

– Одинокий Пес, – повторила она. – Это лакота.

– Да.

– И ты здесь один?

– С братом.

– Сколько же тебе зим?

– Одиннадцать.

– И ты пришел один?

Она в раздумьях поглядела на меня.

– Подождите здесь. Ешьте пока хлеб.

И она пошла куда-то через площадку. Рубен тем временем пританцовывал и махал руками в дыму от костра.

Издалека доносились удары молотов. Мерный стук металла о камень.

Тети Альберты не было довольно долго. Вернулась она, ведя с собой мужчину. Он был высоким, как мистер Стейнбах, но намного шире. Рубашка у него намокла от пота. И он был весь в песке и пыли.

Рубен от костра подбежал ближе.

– Thezí tȟáŋka![79] – указал он пальцем на пришедшего. То есть обозвал его «толстым брюхом».

Я ухватил брата за предплечье, шикнув:

– Тише ты, Рубен!

Рубен опять сомкнул руки в круг, но на этот раз поводил ими вверх и вниз – не так, как раньше, когда показывал черепаший панцирь. Теперь он явно изображал большой живот. Я снова с силой стиснул его руку.

Человек оглядел Рубена. Рукава у брата были длинными и свисали с рук. Волосы торчали во все стороны, точно шипы.

– Thezí tȟáŋka, – повторил Рубен.

Мужчина долго так смотрел на Рубена. Мне даже стало за брата страшно. А затем человек расхохотался – громко, от души, почти как брат Джеймс, только гораздо более хрипло. Женщина тоже засмеялась.

– Thezí tȟáŋka, – повторила она, улыбаясь во весь рот. И похлопала мужчину по животу: – Слишком много жареного хлеба.

Рубен тоже заулыбался до ушей. Он был просто счастлив. Он заставил людей смеяться.

– Thezí tȟáŋka. Thezí tȟáŋka, – повторял он раз за разом.

Мужчина с женщиной на это улыбались. Я почувствовал себя спокойней.

Все вместе мы сели у огня. Поели жареного хлеба. Мужчина с женщиной попили кофе. Рубен принялся играть с khéya.

– Альберта сказала, что эта маленькая khéya у тебя от мисс Иды, – заговорил мужчина. Голос у него был низкий и густой. – А кто это – мисс Ида?

Я решил поскорее ответить сам, пока не начал болтать Рубен.

– Она уже старенькая. И она родом отсюда, – сообщил я. – Она совсем не может ходить. Она послала нас сюда вместо нее. Чтобы отнести ее дух домой, к родной земле.

Мужчина долго размышлял. Руки у него были сплошь покрыты шрамами.

– Она из этих мест, – сказал он наконец. – А вы лакота. И вы здесь одни. И пришли вы сюда ради мисс Иды.

Он сейчас будто бы вглядывался глубоко в себя. Говорил и размышлял одновременно.

Потом мужчина поднялся, похрустел костяшками пальцев.

– Идемте со мной. Оба.

Рубен поднял в руке khéya.

– Да-да, и khéya тоже, – добавил мужчина.

Вместе мы пошли через площадку. Направлялись мы к тому самому красному камню. Там бежал ручеек – не такой узенький, как среди полей, где мы останавливались с братом Джеймсом, но быстрый и журчащий.

Мужчина двигался вперед размашисто, не оглядываясь на нас. Мы вышли на нахоженную тропу. Там росли деревья и кусты, а за ними, по расщелине со склонами из красного камня бежал бурный поток. Камни, как будто сложенные друг на друга, образовывали что-то вроде стены. Тут и там индейцы били по камню молотами, откалывая от стены куски. Кое-где по двое или по трое мужчины спускались в проделанную яму и уже там орудовали железными ломиками, выбивая осколки.

Вокруг по кустам заливались песнями птицы.

Рубен, держа перед собой khéya, все время оглядывался по сторонам. То и дело он тоже начинал издавать птичьи звуки.

– Я вижу человека, – сказал Рубен и указал рукой на одну из каменных груд.

Камни там все вместе напоминали человеческое лицо. Это было лицо старика, повернутое боком, с торчащим каменным носом. Мужчина thezí tȟáŋka улыбнулся:

– Это хорошо. – И повел нас дальше.

Наконец мы оказались у одной из каменных ям, где работал мужчина. Он откалывал от стены и разламывал крупные куски камня. Они грудами лежали вокруг него. Когда мы подошли, человек даже не поднял голову.

– Хо, Лайонел! – поприветствовал его thezí tȟáŋka. – Я тут привел к тебе мальчишек. Им нужна помощь.

Человек по имени Лайонел развернулся к нам. Он был не молодым и не старым. Где-то, наверное, тридцать зим. Вид у него был могучий. Голову ему закрывала бандана. Мужчина был весь мокрый от пота.

Он широко нам улыбнулся. В нем чувствовался добрый дух.

Я думал, разговаривать с ним будет thezí tȟáŋka, но тот сразу же отошел. Лайонел с улыбкой поглядел на меня. Как и принято у индейцев, он ждал, когда я заговорю.

Я достал из сумки термос. В нем была свежая вода – я набрал с утра. Протянул бутыль мужчине.

Он взял у меня термос. Припал к нему от души, так что по подбородку побежали струйки.

Оторвавшись от термоса, выдохнул довольное «о-о-ох».

– Philámayaye, – сказал он.

Мужчина оказался лакота.

– Садись, hokšíla[80], – указал он мне на большой гладкий камень.

Камень оказался горячим от солнца.

– Итак, вам нужна помощь, – продолжал Лайонел. – Вы совсем еще маленькие ребята.

Я рассказал ему про дедушку и про его трубку. Вытащил из сумки осколок. Мужчина взял его в руки – очень почтительно, точно святыню. Некоторое время он едва заметно шевелил губами, будто беззвучно молясь. Затем вернул осколок мне.

Рубен тем временем сидел на земле и играл с khéya.

– Откуда у твоего братика khéya? – спросил Лайонел.

Тогда я рассказал ему про мисс Иду и про то, что она хочет, чтобы мы вернули ее дух обратно домой.

– И мисс Ида велела вам отнести khéya сюда?

– Она поговорила с khéya. Сказала, что khéya нам будет помогать. И khéya указала нам путь.

Рубен приподнял khéya повыше.

– Мисс Ида дала khéya свой дух, – с гордостью сообщил он.

Лайонел сделался каким-то отстраненным. Он словно устремил взгляд в себя. Очень тихо заговорил что-то под нос.

– Положи khéya на землю, – наконец обратился он к Рубену.

Но Рубен не хотел отпускать khéya. Он прижал ее к себе.

Тогда Лайонел твердо поглядел на Рубена. Не сердито – просто со строгостью.

– Положи khéya на землю, – повторил он.

Рубен сделал упрямую моську. Он весь как будто сжался, недовольный. Но все же опустил khéya, как было велено.

Khéya продолжала прятаться в панцире, втянув туда все лапы и голову.

Тогда Лайонел проговорил что-то очень тихо.

Khéya медленно высунула голову. Поворочала ею, будто озираясь. Потом выставила наружу лапы. Поглядела на Лайонела, на Рубена. Затем развернулась на месте и быстро так поползла к стене. Там khéya перелезла через камень и скрылась в щели.

Лайонел улыбнулся. Взял свой железный ломик и воткнул в ту самую трещину, куда уползла khéya. Надавил покрепче. Затем стукнул по ломику молотком. Послышался треск, и кусок камня отвалился. Он был большой, как книга – из тех, что нам давали wašíču в интернате. Лайонел поплевал на него, протер ладонью. Камень сделался ярко-красным – такого же цвета, как дедушкина трубка.

– Как зовут твоего деда? – спросил Лайонел.

– Амос Одинокий Пес.

Лайонел протянул мне камень.

– Это для Амоса Одинокого Пса, – торжественно сказал он, – от брата из народа лакота.

Я принял камень обеими руками. Он оказался тяжелым.

Лайонел улыбнулся.

Рубен же все стоял перед щелью в стене, куда уползла черепаха.

– Khéya! Где khéya? Я хочу обратно khéya.

– Оставь уже khéya, – сказал ему Лайонел. – Khéya вернулась домой. Она указала нам на этот камень.

Он пригладил торчащие торчком волосы Рубена.

– Может, тебе вместо khéya нужно завести себе поркупина?[81] – усмехнулся он. – Ну а теперь идите, ребятки. Мне надо работать.

Я вспомнил о дедушке, о том, что он говорил про настоящего лакота. Что настоящий лакота всегда готов отдать то, что для него важнее всего.

– Мистер Лайонел, – сказал я. И протянул ему термос: – Вот. Это вам от моего дедушки.

Мне было тяжело расставаться с термосом. Я даже чувствовал, как моя рука не хочет его отпускать.

Мистер Лайонел вылил немного воды себе на голову. Сделал большой глоток. Снова испустил после него протяжное «о-ох».

– Ты славный парень, настоящий мужчина, – кивнул он. – Поблагодари за меня своего дедушку.

– Обязательно поблагодарю, – ответил я. На душе у меня было тепло и приятно. Я смогу сказать дедушке, что человек по имени Лайонел назвал меня мужчиной.