Брат Джеймс

Все, что запомнилось мне в детстве про те индейские каменоломни, – что это шесть здоровенных скал, обособленно стоящих на ровной местности, точно их обронили с космоса. Словно большущие дома, отстроенные среди прерий. Индейцы называли их то ли «три девицы», то ли «три сестры». Не знаю почему – ведь скал-то шесть.

У индейцев есть про них легенды. Якобы там после войны остались жить какие-то девицы, и что к этим скалам им приносили подношения. Поговаривают, кое-где видны даже отпечатки их ладоней. Прямо в камне. И вообще, этот камень не похож ни на что в округе. Огромные, серые снаружи валуны посреди прерий.

Я слышал, что ученые мужи утверждают, будто эти гигантские камни принесены были сюда ледниками откуда-то с севера да так и остались после таяния льда. Для меня это звучит неубедительно. Почему только эти? Впрочем, я не собираюсь спорить с учеными – как не спорю и с церковниками. Мое дело – петь, даря людям радость. А науку и прочее я оставлю другим.

В зеркалах заднего вида особенно заметно, как надвигается ночь. Ближе к закату небо становится все более румяным. Это мое любимое время в дороге. Солнце уже перестает жарить, земля успевает немного поостыть. Опустишь окошко – и наслаждаешься, как рукав трепещется на ветру. Иногда я включаю радио, слушаю трансляции проповедей или репортажи с ферм. Знакомлюсь с местной жизнью. Иной раз, могу поклясться, я больше узнаю о жителях того или иного городка из радиопередач, нежели из их речей и улыбок в церкви или в тамошнем дансинг-холле.

Пока что я не представлял, куда именно мне отвезти ребят. Не мог же я их просто высадить на дороге на ночь глядя. В один из ближайших дней наверняка пойдет дождь – и если это произойдет, то ливанет как следует, с ветром и струями воды. И даже если дождя не случится, то комаров и мошек будет столько, что на земле отдохнуть не приляжешь. Не пожелал бы я этим малявкам таких мучений!

Вечер приобретал темно-лиловый цвет. Самое время включить фары. Мальцы сзади зашевелились. И это хорошо. Совсем скоро уже доедем до места. Пятнадцать-двадцать километров осталось, самое большее.

Я рассудил, что сейчас подходящее время что-то спеть – что-нибудь спокойное и задушевное, чтобы на лицах у этих мальцов появилась улыбка. Ведь когда просыпаешься в чужой машине и не знаешь даже, где находишься, это кого угодно собьет с толку. А эти мальчишки уж точно не представляли, где находятся. Я и сам-то с трудом это понимал. И я запел:

Я пел это как можно тише и нежнее. Чтобы звучало чуть громче дыхания. Это было лучшее из всего, что я знал, для пробуждения ото сна. И для ребятишек, казалось, подходило как нельзя лучше.

Младший тут же подскочил на сиденье, стал озираться. Затем поднялся его брат. Сонно потер глаза, почесал голову.

Я продолжал петь. Я желал, чтобы у этих мальчиков все было легко и спокойно. Желал им покоя во всем. Ведь очень скоро их жизнь наверняка станет куда тяжелее.

Вокруг совсем уже стемнело, когда, сделав очередной поворот, я увидел скалы-сестры, в сумраке вздымающиеся на степном горизонте.

– Вот мы и приехали, – сказал я. – Вон она, каменоломня.

Мальчишки сели прямо, вытянув шеи, точно два терьера, и взволнованно оглядываясь по сторонам. Впереди у скал явно что-то происходило: горели костры, виднелись палатки, слышалось что-то похожее на барабанный бой.

На дороге стояли два индейца. Поперек пути они выставили пильные козлы, преграждая проезд.

Они подошли к машине, сунули в окошко головы.

– Дальше ехать нельзя.

Держались они достаточно любезно, но я по-любому не собирался туда заезжать. Сразу на ум пришло то, что когда-то, много лет назад, сказала мне мисс Латрисия, когда мы проезжали через Оклахому и видели все эти индейские резервации.

– Они не такие, как мы, брат Джеймс. Их не привозили насильно из-за океана и не заставляли работать на полях. Когда-то все это были их земли, а теперь мы их отсюда вытесняем. Как ни печально, но это так. И ничего удивительного, когда кто-то всего лишь хочет удержать то, что ему принадлежит, и чтобы его с этим оставили в покое.

Те слова мисс Латрисии запали мне в память, и до сих пор они как нельзя лучше укладываются у меня в понимании. Сказать по правде, в своей жизни я пересекался с самыми разными людьми и ни разу не встречал индейца, требующего себе чего-то большего, чем просто уважения. Никакой боевой раскраски, ненависти к бледнолицым и памяти о Кастере[74] я нигде не видел. Лично для меня это люди тихие и мирные, как сама земля, не любящие привлекать к себе внимание. И я с пониманием и радостью отвечаю на их потребности, насколько это в моих силах.

Поэтому, когда индейцы мне сказали, что въезд закрыт, и я услышал в отдалении все эти барабаны да песни с плясками, я вполне нормально к этому отнесся. Люди должны иметь возможность что-то делать в своем ограниченном кругу, если это не причиняет никому вреда.

К тому же не в моих правилах напрашиваться туда, куда меня не звали. Некоторые мои чернокожие сородичи аж пеной исходят, оттого что есть места, куда им вход заказан, и занятия, до которых их не допускают. А по мне, так мир достаточно огромен, и всегда есть куда пойти, не вызывая шума. Может быть, когда-нибудь что-то и изменится, но я ведь не живу в этом «когда-нибудь». Я живу в настоящем, и на нынешний момент у меня в машине два мальчика-индейца, которых я сейчас выпущу, точно двух головастиков в ручей. И мне хотелось бы убедиться, что эта вода для них достаточно хороша. Там они уже сами будут со всем управляться. Я никак не могу помочь им плыть дальше.

И все же без преувеличения скажу, что я порядком прикипел к этим мальчишкам. Ведь бо́льшую часть жизни я провожу в уединении. А от уединения до одиночества, считай, один шаг. Так что теперь я чувствовал, как на меня стремительно накатывает то самое чувство одиночества.

Я отогнал машину подальше от перегораживавших дорогу козел, съехал на обочину. Походные костры вдалеке сияли, как огни родного дома.

– Ну что, мистер Леви и мистер Рубен, – заговорил я. – Пришла пора вам распрощаться с братом Джеймсом.

Развернувшись, я поглядел на задний диванчик, где сидели два пацаненка – такие помятые со сна и взъерошенные, готовые в любой момент уйти, – и чуть не заплакал.

– Дай-ка мне руку, – сказал я младшему.

Он протянул мне ладошку, я прихватил ее и потер себе по волосам:

– Татанка.

– Tȟatȟáŋka, – произнес в ответ Рубен. Потом обхватил меня ручонками и крепко-крепко ко мне прижался.

Я тоже обнял его и держал так, пока он сам меня не отпустил. Сколько себя помню, никто меня еще так искренне не обнимал.

Я поглядел в его темные сияющие глазенки.

– Ну что? Еще разок, напоследок? – спросил я и запел Ol’ Man River.

Малыш Рубен тут же подхватил. Очень забавно было слышать, как он своим высоким детским голосом выводит песню, которую обычно исполняют низким мужским.

Мы пропели ее до самого конца. Потом я сунул в руку Леви пару долларовых купюр:

– Вот, держи. Береги своего братика.

Он принял деньги с очень серьезным выражением лица. Я ничуть не сомневался, что он распорядится ими как нужно.

Ничего больше не оставалось. Я понимал, что судьба нас уже разводит разными путями.

Леви взялся за дверную ручку. И словно завис на мгновение – не оставаясь и не уходя.

– Пора, – сказал я.

Леви поглядел на меня, затем открыл дверцу и потянул за собой младшего брата. Оказавшись снаружи, Рубен обернулся ко мне и замахал руками.

Я проследил взглядом, как они с сумкой за спиной помчались к далеким кострам и к этим сестричкам-скалам, навстречу своим соплеменникам.

Я выжал сцепление, включил передачу и тронулся к следующему городку на моем пути. Ребята убежали, и задерживаться здесь мне больше было незачем. Я попытался поднять себе настроение, бодро затянув Ol’ Man River, но сейчас у меня к этой песне совсем не лежало сердце.

Некоторое время я ехал в тишине, глядя, как свет фар прорезает темноту впереди, и слушая шуршание шин. Но очень скоро поймал себя на том, что непроизвольно напеваю себе под нос:

Вот что на самом деле царило у меня в душе.