Я ехал не торопясь, погруженный в свои мысли и отстукивая пальцами по рулю привязавшийся мотивчик, как вдруг впереди возник этот малец-индеец и принялся мне махать. Я аж подскочил от неожиданности!
Сказать по правде, я уже порядком заплутал. Эти прямые гравийки все похожи друг на друга, и если не будешь достаточно внимательным, то можешь запросто очутиться бог знает где, не имея и понятия, когда встретится хоть что-то, похожее на жилье.
Хотя не то чтобы я сильно из-за этого переживал. Ведь все эти дороги куда-то да ведут. Надо просто ехать и ехать, пока не доберешься до чего-то, имеющего номер или название. А рано или поздно это все равно случится.
Был очередной день адского пекла. Жарило так, что сам черт умылся бы слезами. У небес не было ни капли жалости! Солнце так все раскалило, что я обжегся о рукоять дверцы, когда садился в машину.
Но, несмотря на все, в целом я был ужасно доволен. Выступление удалось на славу. Я так завел народ, что все пели вместе со мной и хлопали в ладоши. Такое бывает далеко не всегда. Фермеры – вообще на редкость тугая аудитория. Особенно мужчины. Они считают, что руки созданы для работы, а не для пустого хлопанья. Впрочем, все равно на утренние концерты приходят большей частью женщины. Мужчины в это время уже в поле. Им некогда распыляться на всякую ерунду, когда надо ухаживать за посевами. Другое дело женщины: петь спиричуэлс[67] для них – все равно что возносить молитву. А в такое лето, как нынешнее, молитвы нужны всем. И утром я попал своими песнями в самую точку. После выступления ко мне подходили фермерши одна за другой, хватали меня за руки, восклицая: «О брат Джеймс! Спасибо вам! Спасибо!» И на душе мне становилось очень хорошо. В последнее время счастливые улыбки в этих краях – большая редкость. И если я способен внести свою лепту, доставить кому-то утешение и радость – что ж, видимо, для того милостивый Бог и послал меня на землю.
Но тем не менее застревать там дольше необходимого я не хотел. На завтра у меня намечалось выступление в сотнях километров отсюда, а далеко не всякий готов принять на постой чернокожего, пусть даже он приехал в город, только чтобы утешить души его жителей. Так что лучше вовремя со всеми распрощаться, собрать денежку да и отправиться к следующей точке своего пути, чтобы успеть где-нибудь удачно бросить кости, покуда солнце не зайдет. У большинства белых, конечно, доброе сердце, однако встречаются и подлые душонки. Так что, если тебя ищет беда, куда больше шансов, что найдет она тебя, когда уже стемнеет. Вот я и пылил себе по иссушенной зноем гравийке, дожидаясь, когда наконец выкачусь на асфальт, вовсю распевая куплет Ol’ Man River[68] и с удовольствием слыша, как позвякивают в кармане монеты, когда с кукурузного поля откуда ни возьмись выскочил индейский мальчонка и стал махать мне рукой.
Понятное дело, я решил, что с пацаненком случилась беда. «Что вообще может здесь делать малец в такую адскую жару?» – подумал я. Однако тот улыбался, махал рукой и выглядел до чертиков счастливым. Будь я где-то в городе, я бы решил, что мальчишка пытается меня остановить, чтоб я купил у него лимонад или еще какую дребедень. Но здесь, в полном безлюдье, за ним было лишь бескрайнее кукурузное поле на полпути в никуда, а вовсе не складной столик посреди выстриженной лужайки перед домом.
А потому я остановился и вышел из машины. Как бы он тут ни очутился, но если этому мальчонке требовалась помощь, то я, похоже, был единственным человеком, что мог ему помочь. Я уже где-то с полчаса не встречал на дороге никакой другой машины.
Могу поклясться, едва пацаненок меня увидел, у него чуть глаза не вылезли из орбит. Похоже, он еще ни разу в жизни не встречал негров. Впрочем, он тут и не виноват. Индейский народ держится в этих краях междусобойчиком – так же, как и мы, чернокожие. И как-то мало причин поступать иначе, если не хочешь огрести неприятностей.
От его ошарашенной физиономии меня разобрал смех. Наверное, если бы я скакнул к нему сейчас и выдал: «Бу-у!» – мальчишка помер бы на месте. Но я ведь хотел помочь ему, а не напугать. Передо мной был совсем еще карапуз – лет шести-семи, не больше. Я понял, что он влип в какую-то историю. Ведь если ничего плохого не случилось, то вряд ли встретишь где-то на глухой дороге такого маленького ребятенка одного.
– Привет, дружок, – сказал я, – что ты здесь делаешь? Тебе нужна помощь?
Он обернулся к кукурузному полю, словно подумывал, не рвануть ли обратно. Сделай он так – на этом все бы и закончилось. Я б за ним не побежал. Если фермер увидит, что по его кукурузному полю шарится какой-то черный, вряд ли он воспримет это благосклонно – и неважно, какая тому причина.
Но мальчонка не сбежал. Похоже, любопытство в нем было сильнее страха. Я заинтересовал его не меньше, нежели он меня. Я помахал ему рукой точно так же, как и он мне, рассудив, что, может, это какой-то их индейский знак.
Мальчик на секунду задумался, потом снова помахал.
– Привет! Я брат Джеймс, – представился я.
Он не ответил.
– Иди сюда, – позвал я. – Я не причиню тебе зла.
Если кто говорит, что у нас, черных, глаза навыкате, тот просто не видел глаз этого пострела.
– Ты, наверное, ни разу не видел таких, как я, верно?
Мальчуган помотал головой.
– Иди сюда. Я никакой не призрак, не выходец с того света. Я просто хочу тебе помочь, если тебе нужна помощь. Ребенок ни с того ни с сего не выскочит же с кукурузного поля посреди такой жарени. Раз ты мне махал, значит, тебе что-то нужно.
Наморщив нос, он вынул из кармана маленькую черепашку и, подняв ее, направил на меня. Жест казался нелепым, но ведь у детей свои соображения.
– Очень симпатичная черепашка, – сказал я.
Он опустил черепаху на землю, причем кверху брюхом. Та заерзала, задергала лапами, пока наконец сама не перевернулась. Отчего пацан просиял, словно показал мне что-то особенное. Все так же, кстати, не сказав ни слова.
Тогда-то я и заметил второго мальчика. Он осторожно выглядывал из-за кукурузы на самом краю поля, готовый метнуться обратно, если вдруг увидит что-то не то. Он был как будто постарше, но ненамного. Все равно еще ребятенок.
– Привет, малец! – дружелюбно крикнул я ему.
У этого на лице не было такого изумленного выражения, как у младшего: мол, в жизни такого не видал! Скорее он думал о том, что перед ним проблема, и пытался понять, насколько она серьезна.
– Я не причиню вам зла, ребята, – сказал я. – Я просто остановился узнать, не нужна ли какая помощь. Твой братик – он ведь тебе брат? – показывает мне вашу черепашку. Вот только здесь во всей округе нет ни черепашек, ни индейцев, ни вообще кого цветных. Так что, похоже, мы с вами все трое учесали очень далеко от дома.
Пацан подступил ближе. Похоже, он еще взвешивал про себя, что лучше предпринять. Между тем стал подниматься ветер. Понесло клубы пыли. Погода была не та, чтобы долго стоять и раздумывать. Ничего хорошего не предвещалось.
– Мы не беглецы, – солидно заявил старший.
Я чуть не расхохотался. Если я когда и видел мальчишек, у которых прямо на лбу написано, что они в бегах, – так вот это нынешняя парочка!
– Вот и славно, – ответил я. – Ничего хорошего, когда куда-то убегаешь.
Тут младший сообщил что-то про своего дедушку и трубку. Он оказался вообще словоохотливым малым. Говорил что-то про некую мисс Иду и про то, что они идут за «трубочным» камнем.
– Мне надо сменить одежду, – сказал я. – Это у меня концертный костюм, в нем я пою песни. А когда вернусь – подвезу вас туда, куда вам нужно.
Я сходил к машине, достал обычную одежду.
– Пойду в кукурузу переоденусь. Можете пока в машине посидеть, если хотите. – И в качестве приглашения открыл им заднюю дверцу.
Я не представлял, что увижу, когда вернусь переодевшись. Думал, они скорее всего куда-то смоются, нежели сядут в машину. Каждый ведь по-своему оценивает ситуацию.
Погода еще пуще стала выкидывать фортеля. Подул горячий ветер, да такой сильный, что зашуршала кукуруза. И, понятное дело, снова поднялась пыль. Птицы забеспокоились перед новой угрозой, засуетились в воздухе. Все менялось слишком уж быстро.
Когда я вернулся к машине, ребята сидели внутри. Оба на заднем сиденье. Младший держал в руках черепашку. Старший – печенье и термос. Без всяких слов он протянул мне угощение.
Я взял термос, сделал большой глоток. Когда кто-то желает поделиться питьем с чернокожим, считай, что вы уже на полпути к тому, чтоб подружиться.