С Идой я расстался на крыльце. С кресла-каталки она помахала мне на прощанье платочком. Женщина сияла улыбкой, но в глазах у нее стояли слезы. Тяжело было покидать человека, сознавая, что твое присутствие ненадолго развеяло его одиночество.
Я осторожно сдал назад, напоследок тоже помахав рукой и многозначительно приподняв небольшой сверток с wagmíza-wasná, что Ида послала со мной.
У меня болела за нее душа, и я знал, что эта женщина истово верит в то, что говорит. Но все же я никак не мог основывать свои действия на вылезающей из-под корыта черепахе.
Тем не менее я обещал Ри, что разыщу ее сыновей. И в словах, что говорила мне Ида, имелся совершенно здравый смысл, даже притом, что ее логика основывалась на другом мире, сильно отличающемся от моего. Судя по тому, что я уже знал о Леви, то, задумав снабдить своего дедушку новой čhaŋnúŋpa, он непременно попытается это сделать.
Когда я снова выехал на гравийную дорогу, небо сделалось тяжелым и не предвещало ничего хорошего. Дневной свет стал каким-то бледным и зеленоватым – именно такое я наблюдал перед сильными грозами на Среднем Западе, когда небеса как будто бы затаивали дыхание в ожидании бури.
Ехал я осторожно, с опаской поглядывая на зловещую массу взвихряющихся вдалеке туч и чувствуя тяжелый удушливый воздух. Как отличалась все ж таки здешняя погода от той, что царила в западной части штата, где даже при едином намеке на дождь люди высыпали на крыльцо и с ожиданием, надеждой, чуть ли не с мольбой глядели в небо. Здесь же небеса определенно вещали о надвигающемся потопе, что заставляло меня задуматься: не пора ли мне съехать с дороги и найти какое-нибудь укрытие.
Но потом – так же быстро, как и сгустились, – тучи над нами рассеялись, не обронив почти не капли влаги, и, погрохатывая, уползли куда-то вдаль. Мне невольно вспомнились слова Карла-Мартина о том, что здешние стихии живут какой-то своей жизнью. Трудно было не проникнуться мыслью, что эта буря просто забавляется нами.
А вдруг она решит поиграть и с маленькими путниками, если их найдет? Или захочет излить на них все свое неистовство? Как они вынесут этот ослепляющий, дезориентирующий шквал дождя, который от порывов ветра хлещет из стороны в сторону, способный сбить с ног даже взрослого? Удастся ли им найти место, где спрятаться? Удастся ли найти людей, готовых им помочь? Или же они просто съежатся где-нибудь, прижавшись друг к другу, на кукурузном поле – одни-одинешеньки, перепуганные и вымокшие до нитки?
Эти мальчишки привыкли к высоким равнинам, где небо ясное, а земля безводная, где господствует свет и большие расстояния. А здесь, в прериях, все гораздо теснее, здесь воздух тяжел и влажен. Это совсем не те края, которые им близки и понятны.
Я все представлял, как они бегут рука об руку, перепрыгивая через канавы, в своих просторных одеждах с чужого плеча, упорно стараясь добраться поскорей до места с красным «трубочным» камнем под этими чуждыми, неприветливыми небесами – следуя, как и я, указаниям первой попавшейся черепахи. То, что их туда отправили, казалось чем-то средним между жестокостью и безумием.
И все же Ида заставила меня усомниться в моих представлениях о мире – в точности как это недавно сделал старый Одинокий Пес, сказав, что Создатель меня призвал в защитники Рубену. Говорливая и такая уютная, точно родная бабушка, Ида вдруг обернулась человеком из совсем иной реальности, с иным мировосприятием, которое, возможно – лишь возможно! – отражает куда более глубокое знание о сущем, нежели имеется у меня.
Мне необходимо было собраться с силами – и психически, и телесно. И единственными людьми, которые, как мне казалось, могли в этом помочь, были Стейнбахи. Карл-Мартин хорошо знал эти края, и ему удалось установить некий шаткий мир между своим «белым» восприятием действительности и этим индейским миром с его знамениями, предсказаниями, посланиями из незримых сфер. А Лилли понимала, что творится у этих мальчишек в их индейских душах. Так что имело смысл потратить некоторое время, чтобы они помогли мне сориентироваться в незнакомых мне духовных и физических ландшафтах, на которые меня угораздило попасть.
Я провел большим пальцем по гладкому панцирю маленькой каменной черепашки, что дала мне с собой Ида. В конце концов, почему я счел таким уж странным то, что действия черепахи способны подсказать мне, где искать мальчиков? И разве сами мы не привыкли полагаться на круглые циферблатики, которые стрелкой указывают нам направление к некоему предполагаемому магнитному камню где-то в районе Северного полюса?
Вот какие мысли крутились у меня в мозгу, пока я одолевал свой десяток километров по гравийке обратно к ферме Стейнбахов.
Приближаясь к ней с восточной стороны, я сумел уже издалека разглядеть их дом во всем его суровом одиночестве. Если жилище Иды гордо стояло на возвышении, словно в господствующей позиции, то дом Стейнбахов, расположенный в небольшой ложбине, казалось, выживал из последних сил. Он сиротливо ютился на клочке растительности посреди огромных вымирающих полей, окруженный зарослями ежевики и запущенных, давно не стриженных кустов, подступающих к самым стенам и крыльцу. Как и полагается сельским усадьбам, вокруг дома были высажены деревья. Однако получившиеся рощицы у Стейнбахов не имели той продуманной изящной геометрии, что присуща более процветающим фермам: там не было ни специально разбитого древесного укрытия по периметру, ни любовно ухоженного садика на заднем дворе, навевающего мысль о пикниках и семейных посиделках. Их дом просто одиноко стоял на своем участке посреди пыльных иссохших земель, выцветший и слегка покосившийся, со старым разваливающимся амбаром и отдельными заржавелыми фрагментами сельской техники, торчащими там и сям из бурьяна. Если бы у домов имелся свой характер, то это был дом, который сдался, поставил на себе крест. Я не мог избавиться от мысли, что смерть сына явилась для Стейнбахов крушением надежд, и теперь они оба просто выживали, влача свое существование в этом ненадежном святилище из осколков былого счастья и воспоминаний.
Я старательно пытался изгнать все эти мысли из сознания. Впрочем, довольно скоро они сами собою улетучились, стоило мне увидеть черный седан, припаркованный перед крыльцом дома Стейнбахов. Когда я подъехал чуть ближе, по спине пробежал озноб. Это был старый казенный «плимут», на котором обычно разъезжал Два-Пальца. Что здесь делал этот человек и как вообще он нашел Стейнбахов? Я терялся в догадках.
С тревожно бьющимся сердцем я поскорее развернулся, отъехал по трассе немного назад к боковому съезду и, пристроившись там, вне пределов видимости, стал ждать.
Спустя примерно полчаса я увидел, что «Плимут» укатил.
Я быстро вырулил со своего укрытия и вскоре уже въехал во двор Стейнбахов.
Карл-Мартин стоял на парадном крыльце, сунув руки в карманы и уставясь в небо. Возле него лежал Мистер Боунс, распластав лапы в разные стороны и положив голову на настил.
– Ну и ну, кого я вижу! Мистер Дэнтон! – воскликнул при виде меня Стейнбах. – Добро пожаловать назад. А я думал, ты прямо от Иды тронешься в дальний путь.
Но у меня сейчас не было настроения к пустой болтовне.
– Чья машина здесь только что была? Это Два-Пальца?
– Да, он самый. Мистер Дарвин Базиль. Твой начальник.
– Он мне больше не начальник.
– Ну, сам он, похоже, так не считает. Хотя теперь мне понятно, почему ты не хочешь больше у него работать. На редкость неприятный тип.
Носком ботинка Стейнбах легонько почесал собаке бок.
– Мистеру Боунсу этот кадр тоже не понравился. Дальше крыльца не пустил, – с усмешкой добавил он.
Услышав свою кличку, старый пес постучал хвостом о доски и, перекатившись на спину, подставил брюхо.
Однако я вовсе не разделял этой непринужденной беспечности Карла-Мартина по отношению к визиту Два-Пальца.
– Зачем он сюда заявился? – спросил я.
Но все внимание Стейнбаха было приковано к небу. Погода его явно беспокоила больше, нежели приезд агента.
– А я ведь так рассчитывал, что с утра ливанет, – произнес он и обреченно покачал головой.
– Да. Так всё же, что Два-Пальца?
Карл-Мартин перевел взгляд на меня.
– Да, насчет Два-Пальца… Что сказать, он так же, как и ты, разыскивает мальчиков. Ну, и тебя самого тоже.
– Но как он вышел на тебя?
– Так ты же отметился у шерифа. В здешних краях, скажем, не самая лучшая идея. Шериф наш наверняка и послал весточку в резервацию. Власти есть власти.
Я уже и забыть успел, как заезжал в контору к местному шерифу! Мне никогда и в голову не приходило, что, отмечая где-то свое имя, я тем самым оставляю след. Впрочем, я никак не ожидал, что кто-то попытается меня выследить.
– Ты ведь ничего ему не сказал, верно?
Стейнбах поглядел на меня с едва ли не покровительственной улыбкой.
– Если я не хочу, чтобы кто-то о чем-то узнал, об этом никто и не узнает.
Он прошел мимо меня и направился в сторону амбара. Мистер Боунс похромал за ним. Я тоже двинулся следом.
– Он тебе угрожал? Пытался как-то наехать?
– Я что, похож на человека, на которого так легко наедешь? – усмехнулся Карл-Мартин.
Стейнбах потянул на себя тяжелую дверь амбара и вошел в его темное, немного затхлое нутро. В глубине его стоял старенький DeSoto, наполовину накрытый брезентом. Капот был поднят, а на ветоши, накинутой на крыло, разложен набор инструментов. Карл-Мартин подошел к нему и принялся ковыряться в моторе.
– Уж прости за мою назойливость, Карл-Мартин, – сказал я. – Но мне необходимо выяснить, что вообще все это значит. Ты просто не знаешь этого человека. Не хочешь же ты, чтобы он сумел добраться до ребят.
– На-ка, подержи фонарик, – попросил он. – Посвети на карбюратор. – Он что-то подкрутил отверткой.
Его кажущееся безразличие уже приводило меня в бешенство.
– Он хоть что-нибудь тебе сказал? Зачем он сюда приперся? Не вижу в этом никакого смысла.
Стейнбах постучал кончиком гаечного ключа по бензонасосу, подергал какие-то проводки да шланги.
– Он сказал, что от его хватки еще никто не убегал. Не убегут, мол, и теперь.
Теперь меня уже едва ль не охватила паника. Я не боялся того, что Два-Пальца может причинить какие-то неприятности мне лично. Я по-любому не собирался больше с ним работать. Но вот то, что побудило его отмахать полштата в поисках мальчишек, заставляло меня нервничать. Ненависть – штука крепкая и неотступная, а Два-Пальца был полон ненависти до краев.
– Я б не стал так уж сильно переживать, что он может найти мальчиков, – молвил Стейнбах, затягивая покрепче хомут радиатора. – Народ у нас тут не слишком-то откровенничает с теми, кого не знает. Так что вряд ли он от кого-то здесь что-либо узнает. А тебе я в любом случае выиграл немного времени.
– Это как?
Он вытянул голову из-под капота и вытер руки замасленной тряпицей.
– Я ему сказал, что у тебя появилась зацепка насчет мальчишек. Что они сели в товарняк и поехали в Небраску, к понка[65]. Полагаю, он уже рванул туда. Этот господин и так за пределами своих полномочий. И не думаю, что он хочет огрести неприятностей при пересечении границы штата. Но если он все же доберется до понка, те увидят его чиновничью машину и сразу же вычислят. И вот уж кто устроит ему азартную охоту! Когда они с ним покончат, держу пари, этот тип или поспешит домой, поджавши хвост, или помчится в Техас, убежденный, что мальчики отправились к южной границе. – Он от души рассмеялся и накинул тряпку на воздушный фильтр.
Это никак не объясняло появление здесь Два-Пальца, однако вселило в меня относительное успокоение. Я уже хорошо знал его повадки и образ мышления. Он был упертым и дотошным, но совершенно не изобретательным. Если он поверил, что ребята отправились в Небраску, то он уже на пути туда. А понка, похоже, как никто умели играть с такими, как он, залетными охотниками в кошки-мышки.
И это лишь укрепило мою решимость поскорее найти мальчиков. Мне импонировала такая оптимистичная уверенность Карла-Мартина, однако он даже не представлял, с кем имеет дело. Я же легко мог вообразить, как Два-Пальца набрасывается на мальчиков, как порет их до крови ремнем – стоит ему только их найти. Когда он впадал в ярость, то его выходки почти не знали границ. А отмотав сотни километров по такому зною, он точно будет рвать и метать.
– Послушай, Карл-Мартин, я понимаю, что веду себя назойливо. Но я действительно сильно боюсь за ребят. Ты не знаешь этого Два-Пальца. Он гнусный тип. Беспросветно гнусный и злой.
– Может, и так, – отозвался Карл-Мартин. – Но еще и ленивый. Я это понял, пообщавшись с ним всего несколько минут. Я ему сказал, что если ты догнал мальчиков, то уже наверняка едешь с ними назад, в резервацию. Он потел, сопел, бормотал проклятия. Ругался, что здешняя духота и влажность сводят его с ума. Что уже не может дождаться, когда вернется к себе. Пара глухих концов – и он как пить дать покатит обратно на запад. А я, кроме глухих концов, ничего ему и не подбросил. – Стейнбах взял в руки кружку с кофе, что принес с собой в амбар. – Так что можешь успокоиться. И вообще, этот твой Два-Пальца – сейчас наименьшая проблема для ребят. – Он махнул рукой в сторону еще неспокойного неба. – Видал, какая буря мимо пронеслась?
– Да. Я как раз за мальчиков и перепугался.
– Вот и я тоже. В один из ближайших дней небо разверзнется, и весь кошмар выльется на землю. Они, конечно, смышленые ребята, но, если такое случится, все ручейки и овраги мгновенно превратятся в бурлящие потоки. Неудачно спрячешься – и тебя просто унесет. Так что я думаю, тебе пора уже забыть про Два-Пальца и больше беспокоиться о том, что эти два пацаненка где-то бродят без присмотра и заботы.
Он посветил фонариком куда-то в двигатель. Под капотом все без исключения было покрыто слоем пыли.
– А теперь помоги-ка мне лучше завести эту штуку, и заодно расскажешь, почему вернулся от Иды. Я думал, ты сразу от нее двинешь вслед за мальчиками, и я тебя уж больше не увижу. – Он постучал по стартеру кончиком ключа. – Ну, рассказывай. Мы же можем работать и говорить одновременно. Как здорово снова взяться за моторчик в четыре руки. Ты что-нибудь смыслишь в машинах?
Я прямо физически ощущал, как время ускользает сквозь пальцы, но Карл-Мартин был непробиваем.
Я наскоро осмотрел пару трубок радиатора, проверил натяжение привода вентилятора.
– Мальчишкой я разобрал на части старый Hudson Terraplane. И вообще, мы, мичиганцы, растем возле автомобилей, как здешние детишки – у тракторов. Так что да, в этом я секу неплохо.
Стейнбах любовно похлопал ладонью по крылу:
– Предполагалось, что это будет наше с Джозефом общее дело. И что впоследствии это будет его тачка. Я сам не очень-то разбираюсь в технике. Думали, будем осваивать все вдвоем.
Это был первый раз, когда он упомянул в разговоре имя сына или вообще всерьез заговорил о нем.
– Когда у нас в доме появились те двое ребят, это заставило меня задуматься: а может, попробовать дать нашему DeSoto еще шанс? Он давно уже не бегал. Не повезло как-то.
– Что ж, давай попробую.
Я снял крышку трамблера, почистил и поправил контакты прерывателя, вытянул и отрегулировал свечи зажигания, подкачал в карбюратор топливо. Как бы ни был я расстроен таким беспечным отношением Стейнбаха к мальчикам и Два-Пальца, мне было приятно вновь попачкать руки смазкой, ковыряясь в двигателе автомобиля. К тому же мне наконец выпала возможность как-то отблагодарить Карла-Мартина за гостеприимство.
– Теперь садись за руль, включи зажигание и понажимай на газ, – велел я.
Стейнбах показал мне поднятые большие пальцы и скользнул на водительское место.
Некоторое время Карл-Мартин упорно нажимал на акселератор, а я придерживал карандашом воздушную заслонку. Наконец нам удалось вернуть эту запылившуюся развалину к жизни. Отфыркиваясь и подрагивая, она наполнила амбар клубами едкого сизого дыма.
– Ну что, не прошло и полгода, – усмехнулся я.
– Да я уж решил, ее песенка спета.
Мистер Боунс, очевидно, тоже имел какие-то свои собачьи воспоминания о лучших днях. С подагрической неловкостью пес вскарабкался на переднее пассажирское сиденье и принял на нем царственную собачью позу, которую я очень хорошо знал после несчитаных поездок с Симпатюней.
– Собаки и тачки созданы друг для друга, – сказал я.
– Как хлеб и масло. Ну что, надо дать старушке Бесси прокатиться кружок. Да и у Мистера Боунса будет возможность освежить в памяти кое-какие эпизоды. – Он хотел было сказать что-то еще, но передумал. – Закрывай капот. Посмотрим, что у нас получилось. Не волнуйся, скоро отправим тебя в путь.
Мы пошире распахнули двери амбара. Старая лошадь недовольно всхрапнула и попятилась в стойле, непривычная к громкому тарахтению мотора и дымной синеве, что поползла к ее конюшенному отсеку.
Карл-Мартин задним ходом выгнал DeSoto во двор. Фыркая, чихая и подергиваясь, машина повезла нас к гравийке. Потом наконец двигатель заработал плавно и начал издавать приятное урчание. Стейнбах опустил свое окошко, а я с заднего сиденья дотянулся до пассажирского стеклоподъемника и тоже опустил там окно, чтобы Мистер Боунс мог высунуть наружу морду. Карл-Мартин громко, от души смеялся, чего я ни разу не слышал от него раньше. Так приятно было наблюдать у него хоть какое-то подобие радости!
– Поля, быть может, и гибнут, но дороги перед нами открыты всегда, – сказал он. – Ты везунчик, Дэнтон.
– Все зависит от того, в какой день и с какого ракурса посмотреть, – ответил я.
Он отбарабанил пальцами по «торпеде» свой какой-то ритм, что-то еле слышно напевая себе под нос.
– Чертовски приятное чувство! Ну а теперь рассказывай, как съездил в гости к Иде. И почему вместо того, чтобы сразу помчаться за мальчиками, ты сперва вернулся сюда?
Я замялся, даже не зная, с чего начать. Мне как-то неловко было рассказывать ему про черепашку и корыто.
– Ну, как ты и предупреждал, она та еще болтунья. Я много чего узнал и о ней, и о ее народе. Даже кое-что и о твоей жене.
Стейнбах рассмеялся.
– Да, они с Лилли давно знакомы. Чудна́я она, эта Ида. Не плохая вовсе. Просто чудна́я. Много старинных индейских обычаев в ней живет.
– А еще она печет вкусное печенье.
– О да! Ее чудесное wagmíza-wasná! Угощаюсь им всякий раз, как ее навещаю. Я пытаюсь помогать ей по мере сил. Но лучше бы она уехала из этого дома. Перебралась бы в город. Негоже там жить женщине в инвалидном кресле. А особенно зимой. Но она хранит этот дом ради бабушки с дедушкой. И никак не переубедишь!
Он покрутил регуляторы отопителя, пытаясь определить, которые из них еще работают.
– Так что же она такое тебе сказала, что ты решил вернуться?
Я понял, что мне нет смысла уворачиваться. Пришлось рассказать ему и про перевернутое корыто, и про черепах, и про то, что одна из них убедила Иду снарядить мальцов на поиски «трубочного» камня, а другая посоветовала отправить вслед за ними меня.
– Добро пожаловать в тот мир, где я живу! – хохотнул Карл-Мартин. – А ты что об этом думаешь, Боунс? Ты бы отправился, куда послала черепаха?
Мистер Боунс лизнул Стейнбаху руку.
Вид этой старой поседевшей собачьей мордахи ранил меня, точно нож в сердце. Может, я и не способен был общаться с черепахами, однако не проходило ни дня, чтобы я не разговаривал с духом своей Симпатюни и не ощущал ее незримое присутствие рядом, на пассажирском сиденье пикапа. Протянув руку вперед, я потеребил косматую голову пса.
– Черепах я, может, и не понимаю. А вот собак – да.
Боунс развернулся и поглядел на меня своими грустными карими глазами. Потом лизнул мне руку и положил на нее морду.
И хотя я весьма настороженно воспринимал любые указания от черепахи, я был более чем счастлив получить утешение от пса.