Мое первоначальное впечатление о чете Стейнбахов оказалось в высшей степени ошибочным. Стоило мне назвать мальчиков по именам – и отношение хозяев ко мне полностью переменилось. Как оказалось, мистер Стейнбах просто выполнял роль сурового привратника, оставляя все касающиеся мальчиков решения на усмотрение жены.
– Вы их знаете по имени, – сказала миссис Стейнбах из дверного проема, – для вас это не просто какие-то сбежавшие индейские дети. Это говорит о том, что они вам не безразличны. Добро пожаловать в наш дом, – поманила она меня внутрь.
Миссис Стейнбах оказалась исключительно впечатляющей женщиной. Как и Ри, ростом она была метр восемьдесят с лишним. Черты лица у нее были на все сто как у лакота. Широкие скулы, темная смуглая кожа, немного узкий разрез глаз. Волосы – жесткие и густые, слегка тронутые сединой. Фигура – широкая, с излучающей силу статью. Двигалась по дому она бесшумно, однако держалась с беспрекословным превосходством.
И хотя по возрасту и происхождению они вполне годились друг другу в сестры, миссис Стейнбах и Ри казались полярно противоположными. Резкая и импульсивная Ри была совершенно приземленной и постоянно источала еле сдерживаемый гнев. В миссис Стейнбах, напротив, чувствовалось что-то неосязаемое, неземное – какая-то далекая печаль, словно она не полностью присутствовала в настоящем.
Она так очаровательно смотрелась в типичном платье фермерши – и это разительно контрастировало с тесными джинсами Ри и ее синей рабочей рубашкой с мужского плеча. Это было словно противостояние ранчо и фермы, представленное в одеяниях сильных, волевых и вполне располагающих к себе индейских женщин.
Я сразу же был покорен гостеприимным убранством жилища Стейнбахов. Там оказалось совсем не то, что я ожидал увидеть, глядя на него снаружи. В доме было несколько пухлых удобных кресел и пианино, причем все это уютно рассредоточилось вокруг овального плетеного ковра с кофейным столиком посередине, на котором виднелась россыпь журналов National Geographic и Life.
Стены были оклеены бумажными обоями с розовым узором, а один угол гостиной занимал большой книжный шкаф наподобие буфета, заполненный старыми книгами в твердом переплете и как будто бы даже полным собранием энциклопедии Britannica. Рядом с изображением Иисуса, молящегося на горе (которое я в детские годы видел, пожалуй, в каждом доме в Мичигане), на стене висела репродукция Максфилда Пэрриша с двумя девушками между колоннами[47]. Это была комната, созданная для уютного отдыха, и она мгновенно подействовала на меня раскрепощающе, хотя, признаться, я был удивлен полным отсутствием в ней каких-либо индейских сувениров или украшений.
Я попытался было украдкой пройтись взглядом по книжным полкам (книги и выставленные там фотографии обычно дают некоторое представление о жизни хозяев), однако Стейнбах сел прямо напротив меня и полностью завладел моим вниманием. Супруга его удалилась на кухню, оставив нас, мужчин, наедине.
– У нас не так уж часто случаются гости, – молвил Стейнбах, откидываясь на спинку кресла и сцепляя руки за головой. Его открытая, расслабленная манера сидеть была прямой противоположностью той жесткой официальности, с которой он меня встретил на крыльце. – Жена моя из коренных американцев. Здешний народ не очень-то жалует смешанные браки. Так что мы большей частью ограничиваемся обществом друг друга.
– Зато меньше неприятностей извне, – заметил я. – Я и сам живу почти что так же.
– И тем не менее у любого человека время от времени просто возникает потребность в компании. – Он кивком указал в сторону кухни, откуда было слышно, как его жена шинкует овощи. – Вы ж знаете, как индейцы общаются. Зачем говорить два слова, если можно все сказать одним!
Примерно таким выражением я и сам не раз описывал индейцев, с которыми мне доводилось иметь дело в резервации.
Из шкафчика под книжными полками Стейнбах извлек янтарного цвета бутылку виски в полпинты. Она была запылившаяся и еще непочатая.
– Смочим горло? – предложил он. – Очень уж засушливая година нынче.
– Неплохая мысль, – поддержал я. Алкоголь в этих краях стоил дорого и весьма ценился. Если хозяин собирался ради меня вскрыть новую бутылку, это был истинный жест гостеприимства. И отвергнуть его было бы нехорошо. К тому же выпивка, быть может, сделала б его более разговорчивым насчет разыскиваемых мною мальчишек. – Но только немного. Я не так чтобы любитель выпить.
Стейнбах поставил перед нами по стакану, от души плеснул виски в мой, себе же налил наполовину.
– А теперь поведайте-ка мне о тех маленьких беглецах, которых вы ищете, – попросил он.
И я рассказал ему и про Два-Пальца, и про разбившуюся трубку, и про старика-индейца Одинокого Пса, и про грязную камеру.
– Этот Два-Пальца, я вижу, настоящий мерзавец, – отозвался он, выслушав.
– Это еще только верхушка айсберга.
– Старика никак нельзя было сажать за решетку. А трубка? Разве ж можно так неуважительно относиться к čhaŋnúŋpa!
То, как Стейнбах произнес это слово, принесло мне большое облегчение. Я сразу почувствовал себя комфортнее. Это говорило о том, что Стейнбах все понял. Впрочем, учитывая происхождение его жены, немудрено, что он с особой щепетильностью относится к обычаям индейцев. От его все возрастающего радушия и искренности я начал отогреваться. И вскоре почувствовал, что готов открыться ему даже больше, чем предполагал.
– Я как-то слишком глубоко в этом всём увяз, – признался я. – Связался зачем-то с этими интернатами и с Два-Пальца. Сам-то я дитя Среднего Запада. Я с Мичигана. Точнее, с Верхнего полуострова. Приехал сюда просто в поисках чего-то нового. Я ж ничего не знал. Я взялся за эту работу, чтобы заработать какие-то деньги да чем-то занять свое время. Решил, что, наверное, школы-интернаты – хорошо для ребятишек. Ну, сами знаете: трехразовое питание, всякая там грамота с арифметикой.
На лице у Стейнбаха отразилось понимание.
– Именно так и думают большинство людей, пока не увидят их в действии.
– А вы как-то были с ними связаны? – поинтересовался я.
– Отчасти, – сказал он, поднося стакан к губам. Ответ прозвучал как будто отсекающе – мне ясно дали понять, что это не тот вопрос, который Стейнбах пожелал бы обсуждать.
Далее мы неспешно потягивали виски, обмениваясь историями о своих детских и отроческих годах на востоке США. Стейнбах происходил из Огайо, из маленького городка под названием Гнаденхуттен. Сам он не нашел нужным объяснять, как очутился в этих краях, и я не стал спрашивать. Рассудил, что, когда человек хочет чем-то поделиться, он это сделает сам. К тому же жизнь этой пары была исключительно их личным делом.
С кухни между тем стал просачиваться в гостиную восхитительный аромат жареной курицы. Заметив, что мое внимание свернуло в ином направлении, Стейнбах спросил:
– Останетесь с нами поужинать?
– На самом деле, мне следовало бы отказаться, – ответил я, хотя перспектива была очень заманчивой. День клонился к вечеру, и я и так у них засиделся, а мне еще предстояло найти место для ночлега. – Я не теряю надежды выйти на след ребят.
Из кухни в гостиную вышла миссис Стейнбах.
– Думаю, мы сумеем помочь вам с поисками мальчиков, – сказала она. – Если вы разделите с нами ужин, мы сможем об этом поговорить. Пожалуйста, останьтесь.
Доносящиеся из кухни ароматы и возможность найти след беглецов были слишком убедительными аргументами, чтобы от этого отказаться.
– Если это не доставит вам излишних беспокойств.
– Желанные гости не бывают беспокойством, – улыбнулась хозяйка.
Я быстро проникался к этой женщине искренней симпатией. Она являла собой причудливое сочетание добродушия и настороженной сдержанности, к тому же ей была свойственна такая незатейливая и естественная любовь к домашнему очагу, что это напомнило мне мою бабушку – как будто приготовление пищи и привечание в доме гостей приносило ей наибольшее удовлетворение в мире.
– Для двоих готовить не так-то интересно, – добавила она, уже с нотками грусти в голосе.
Хотя Стейнбахи вели себя со мной чрезвычайно любезно и радушно, я четко видел, что они по-прежнему глядят на меня оценивающе, словно пытаясь решить, где провести границу между дружеской открытостью и вежливым гостеприимством. Но точно можно было сказать, что они истосковались по компании. Похоже, мое нескрываемое удовольствие от пребывания в уютном доме, где готовилась вкусная еда, все же смягчило их отношение ко мне. Я уже так давно не участвовал в каких-либо домашних посиделках. Ароматы жарящейся курицы и домашнего хлеба словно вернули меня в детство, к летним семейным пикникам под дубами и вязами с легким теплым ветерком, веющим с прогретого берега озера Мичиган. Еще немного, и я готов был расплакаться.
Хозяйское угощение представляло собой изумительное смешение кухни лакота с традициями западных фермеров: с жаренной на сковороде курицей, с душистым цельнозерновым хлебом, с некими овощами, которые миссис Стейнбах называла thíŋpsiŋla[48], а также похожим на пудинг ягодным десертом, который, по словам хозяйки, являлся фирменным блюдом ее матери.
Ели мы не торопясь, наслаждаясь обществом друг друга. Тему мальчиков мы, конечно же, затронули, но лишь в общих чертах. Как ни было трудно мне сдержаться, но я все же свел расспросы к минимуму. Мне не хотелось, чтобы хозяева подумали, будто бы я что-то у них выпытываю. Была очень тонкая грань между тем, чтобы дать им понять, что мне небезразличны эти ребятишки, и навести на мысль, что я расчетливо использую Стейнбахов для получения информации. Тем более они и так уже недвусмысленно намекнули, что способны помочь мне в поисках. Чрезмерная напористость с моей стороны могла произвести неверное впечатление.
После ужина Стейнбах настойчиво предложил перебраться в его мастерскую, чтобы мы могли поговорить еще, не беспокоя его жену. Мол, она убеждена, что спать надо ложиться с закатом, а небо над полями от насыщенно-оранжевого и розового уже перешло в темно-пурпурный цвет.
Прихватив виски, мы вышли на задний двор и не спеша прогулялись до хозяйственных построек, любуясь тем, как опускается вечер. В сгущающихся сумерках поля позади леска, разросшегося возле дома, казались сморщенными и чахлыми. Постепенно загорелись звезды – одна, затем другая, и так пока все небо не испещрилось яркими светящимися точками. Воздух вокруг наполнился стрекотом цикад.
Карл-Мартин поднял тяжелый черный крюк на двери сарая.
– Дом – владения жены. А здесь мое местечко. Не то чтобы большое, но все же мужчине необходимо иметь собственное пространство.
– Как говаривал мой отец, каждый мужчина так или иначе оказывается в гараже, – улыбнулся я.
– А если гаража нет, то вполне сгодится и сарай.
Я искренне наслаждался компанией Карла-Мартина. Если забыть о натянутой формальности в самом начале нашего знакомства, он был добрым, приветливым и внимательным человеком, притом явно остро изголодавшимся по дружескому общению.
– Жену я люблю беспредельно, – сказал он. – Но черт подери, эти индейцы говорят лишь то, что необходимо сказать, и все тут.
Его одиночество было мне понятно. Я и сам день за днем предавался собственному уединению. Я делал все что мог, чтобы от всех изолироваться, и большей частью это получалось. Но я был совершенно свободен и мог когда угодно просто собраться и уехать, куда вздумается. А он был привязан к дому, к браку, к этой земле, что, казалось, медленно гибла у него на глазах. Моим уделом было одиночество свободы, а его – одиночество ловушки.
Возникшая между нами связь была сложной и закрученной, и все же мы оба ее чувствовали.