К тропинке, ведущей к дому Одинокого Пса, мы подъехали, когда солнце уже начало опускаться за дальние холмы. Ветер к тому времени стих, но в воздухе все равно висела пыль, рассеивающая последние солнечные лучи и придающая всему вокруг кроваво-красное свечение. От отражавшегося в окнах света казалось, будто внутри все охвачено огнем.
От зноя и безветрия по земле задрожало марево. Я мог лишь представить, как себя чувствует в такую погоду старый Одинокий Пес. Температура держалась еще выше ста градусов, а он был одет в джинсы и рубашку с длинным рукавом, застегнутую на все пуговицы, включая ворот и манжеты.
Я не понимал, предложить ли ему помощь, чтобы выбраться из машины, или предоставить сделать это самостоятельно. Прежде он неизменно отказывался от любой поддержки, и все же поездка была долгой, и я знал наверняка, что он ничего не ел с тех пор, как мы увезли его накануне из дома.
Пока я колебался, как поступить, мой пассажир неожиданно подал голос:
– Зайдете к нам. – Прозвучало это скорее как приказ, а не приглашение.
Этого я никак не ожидал. Я понимал, что должен все выяснить насчет мальчиков, но надеялся решить эту проблему на относительно нейтральной территории их переднего двора. Внучка старика ясно дала мне понять, как относится к тому, чтобы я заходил в ее дом, и мне вовсе не хотелось вновь испытать на себе ее гнев.
– Я не уверен… – начал я, но старик уже открыл дверцу машины и спустил ногу на пылящий грунт.
– Идемте, – сказал он с еще большей значимостью в голосе и настойчиво повторил: – Зайдете к нам.
Я не желал говорить «да», но и не смел ответить «нет», а потому просто подчинился его статусу старшего и послушно пошел за Одиноким Псом к дому.
Заслышав, как подъехала машина, его внучка вышла встретить старика у дверей. Всецело поглощенный тем, чтобы не потерять равновесие, он не заметил, каким ледяным взглядом она меня одарила. Я пожал плечами, словно говоря, что всего лишь следую велению старшего, однако ее прием теплее не стал.
– Wašíču зайдет к нам, – сказал старик внучке. Очевидно, он все же ощутил возникшую между мною и ей напряженность, хотя с виду казалось, он ни на что не обращает внимания.
– Дедушка! – с укором воскликнула женщина.
– Нет, Ри, – возразил старик. – Wašíču зайдет в наш дом.
Первый раз я услышал, как кто-то назвал ее по имени.
Наклонившись, старик коснулся ладонью небольшого кустика с желтыми цветочками в маленьком палисаднике у дверей.
– Ух ты! – удовлетворенно произнес он. Потом улыбнулся внучке, как будто больше ничего сейчас и не обсуждалось. – Pȟeží zizí[16]. Все идет как надо, – погладил он кустик, точно маленького питомца. Потом спросил у меня: – Знаете этот цветок?
– Нет, – качнул я головой. – Я плохо разбираюсь в растениях.
Старик глянул на меня с легкой улыбкой.
– Помогает при простуде.
Внучка взяла его под локоть, помогая пройти в дверь. На меня же она резко глянула через плечо, словно пыталась отпугнуть приблудную собаку.
– Ри, девочка моя, – сказал ей старик, – этот wašíču зайдет к нам ненадолго. Мне нужно кое-что ему сказать.
Женщина возмущенно выпучила глаза, однако ничего не ответила.
Получалась какая-то бессмыслица! Все, что старик хотел мне сообщить, он вполне мог сказать и во время поездки.
В доме внучка сразу повела Одинокого Пса к креслу-качалке. В отношении меня она даже не старалась изобразить гостеприимство. Я остановился у самой двери, отчаянно пытаясь придумать, что делать. У меня не хватало духа спросить о мальчиках. Разумеется, рано или поздно мне все равно пришлось бы об этом заговорить. Но сейчас было еще не время.
Однако старик как будто прочитал мои мысли.
– Вы приехали насчет Рубена, – сказал он. – Вот почему Два-Пальца велел вам отвезти меня домой.
– Да, – кивнул я, – так и предполагалось, но…
Старик жестом приказал мне умолкнуть.
– Об этом мы тоже вскоре поговорим. Внучка, дай ему воды. День нынче жаркий.
Ри была очевидно не рада моему присутствию. Тем не менее сделала так, как велел дед. Черпнула ковшиком из ведра воды, налила в стакан и подала мне, после чего отошла в угол и застыла, сложив руки у груди.
– Вот и славно, – произнес он, как будто завершив предварительные приготовления. – Теперь я должен кое-что вам сказать. Садитесь, садитесь.
Я нерешительно прошел к лавочке, стоящей вдоль стола, и сел напротив старика.
Достав из нагрудного кармана рубашки помятую пачку, он вытащил сигарету, закурил от спички.
– Курите? – протянул он в мою сторону пачку.
Я мотнул головой и попытался напустить спокойный вид.
– Та работа, которой вы занимаетесь с Два-Пальца, – начал он, – скверная по существу. Прослышав, что этим делом стал заниматься еще один wašíču, я немного поспрошал о вас. Своих друзей в городе, что часто вас видели в обед. Они понаблюдали за вами. Сказали, что у вас в глазах печаль. Что у вас сумбур в душе. Сказали, что вы не годитесь для этой работы, и эта работа не годится для вас. Мне знакомы интернаты, куда вы переправляете детишек. И я знаю, что там делают с малыми детскими душами. Леви я отправил туда, потому что он крепкий и потому что ему следует получше познакомиться с обычаями wašíču. Но Рубен – не Леви. И в такой школе ему не место. Я догадывался, что вскоре вы за ним приедете. И я ждал, когда смогу с вами встретиться. И вот вы передо мной. И я вижу то, что поняли мои друзья. И хочу кое-что вам поведать.
Я неловко поерзал на месте, чувствуя себя школьником, вызванным в кабинет директора.
– Вам не место на такой работе. Вы не понимаете, чем занимаетесь. Вы словно малое дитя, не знающее, что хорошо, а что плохо. Вы оказались в нашем краю, точно раненое животное. Не видите, что творится вокруг вас. Думаете лишь о своей боли. Вы слишком погружены в себя.
Мне некомфортно было выслушивать о себе эти психологические измышления, однако в его словах имелась изрядная толика правды.
– А у этого человека по прозванию Два-Пальца, – продолжал старик, – рана была еще тяжелее. Но она неправильно залечена. А ваша рана еще не затянулась. И вашу еще можно исцелить правильно. Друзья сказали мне, что вы хороший наблюдатель. А хорошие наблюдатели всегда умеют слушать. Вот потому я сейчас буду вас наставлять. Я посвящу вас в правду насчет Рубена. И хочу, чтобы вы внимательно выслушали меня. Это очень важно.
Я неуверенно кивнул, пока что совершенно не представляя, куда он клонит.
– Меня не взрастили на языке wašíču, – продолжал старик. – И я не умею мыслить как wašíču. В вашем языке больше слов, чем у нас, но все они из чуждых краев. А я хочу поведать вам истину словами той земли, по которой ходили мои деды.
Его речь приобрела торжественный, церемонный тон.
– Я хочу, чтобы ты стала тому свидетелем, моя девочка, – повернулся старый индеец к внучке. – Вот почему я пригласил его в наш дом. Если я призову тебя в свидетели, то буду связан обязательством перед Создателем говорить только правду.
Его внучка ничего не ответила, лишь продолжала взирать на меня своими холодными голубыми глазами. Старик вновь обратился ко мне:
– У wašíču и у индейского народа память устроена по-разному. Wašíču помнят то, что уже произошло. А это легко забывается. Вот почему вы записываете все в книгах. Вы не хотите забыть то, что когда-то случилось. У индейцев память иная. И она не в книгах. Отчасти она живет в сказаниях. Отчасти – в неведомом для wašíču месте.
Доводилось ли вам видеть, как животное ищет себе еду? – продолжал старик. – Откуда оно знает, где именно смотреть? Видели вы птиц, возвращающихся домой весной? Откуда они знают, куда им лететь? Вот такой род памяти и присущ нам, индейцам. Вот почему вы умыкаете наших детей и держите их в ваших школах. Вы наполняете их разум словами wašíču и бьете их, когда они используют свои, родные слова. Потому что вы считаете, что память передается словами. Если лишать нас слов, мы, может быть, и лишимся той памяти, что переняли от wašíču, но нашу индейскую память этим не прервать. Все мы однажды получили эту индейскую память. Ее передали нам предки. И она дана на нашем языке. Наш язык совсем не такой, как ваш. Он не называет имена вещей – он их призывает. Когда мы призываем их, они прислушиваются и отвечают нам. Ваша речь всем вещам дает названия. Но это лишь имена, данные вами, – а вовсе не их настоящие. И ничто не станет к вам прислушиваться, если вы будете обращаться к ним своими выдуманными словами.
И все же ваша речь сильна и настойчива, – покачал головой индеец. – Она окутывает землю, точно одеялом. И ничто не может ее избежать. Ваши люди уверены, что, если вы обернете нашу речь своею, то ваши слова заглушат наши и наши слова под нею умрут. Вы думаете, тогда мы потеряем свою индейскую память. Со многими так и случилось. Но те, кто сохранил твердую индейскую память, не могли позволить, чтобы ваши речи заглушили наши слова.
Мне трудно было следить за его мыслью. Его манера выражаться была непривычной и туманной. Я хотел было задать ему вопрос, но Одинокий Пес поднял ладонь, останавливая:
– Вы слушайте. Не пытайтесь говорить. Когда вы пытаетесь что-то сказать, я вижу, что ваши уши перестают мне внимать. Это значит, вы ушли в свое сознание в поисках того, что сказать. Я не хочу, чтобы сейчас вы уходили в свое сознание. Ваше сознание должно быть полностью открытым к тому, что я скажу.
Нас осталось не так много – тех, у кого индейское восприятие, кто хранит индейскую память. Молодые индейцы и хотели бы это иметь – но их уже научили мыслить вашими словами, поэтому они воспринимают все слишком отдаленно. Они пытаются, но ваши слова заглушили их слух к памяти индейского рода. Некоторые из нас, стариков, взращенных в родной речи, хранят в себе индейскую память. Но мы вымираем. Скоро уж никого из нас не останется.
Однако есть и прирожденные старейшины. Это совсем не то, что просто состарившиеся люди. Старейшины изначально приходят в этот мир с индейским восприятием, с родовой памятью. Им не требуется язык, потому что Создатель вложил эту память в их сущность, в их дух. И Рубен один из таких людей. Он несет в себе индейскую память. Она сидит в самом его духе.
Голос старика сделался очень тихим. Он по-прежнему говорил торжественным тоном, но теперь его слова лились неторопливо и спокойно, почти гипнотизирующе, словно песня. Я даже увидел в воображении, как в старину здесь учили детей. И хотя мне было по-прежнему неловко, я почувствовал себя польщенным, что Одинокий Пес разговаривает со мной таким вот образом. У меня возникло ощущение, будто я очутился в таком месте, куда попадал редко кто из белых людей.
Краем глаза я уловил, как напряглась внучка старого индейца. Всякий раз, когда тот делал паузу, Ри наклонялась вперед, словно желала что-то вставить или удержать дедушку от дальнейших слов. Но старик при этом взглядывал на нее, и она вновь выпрямлялась и еще плотнее складывала скрещенные у груди руки, словно силясь удержать в себе слова. Она понимала, что является свидетелем, а не участником беседы.
– Теперь я вам поведаю, почему нельзя допустить, чтобы Рубен отправился в интернат, – сказал старик и подался в кресле в мою сторону. – И я хочу, чтобы вы вняли мне. Рубен воспринимает этот мир не так, как мы. Все, что он видит и слышит вокруг, – идет прямиком ему в душу. И он не способен отгородиться от мира ни словами, ни мыслями. Ваш мир wašíču ныне как будто заволакивает наш индейский мир. Он окружает нас со всех сторон и управляет нашей жизнью. Он шумный и требовательный. Он создает новые воспоминания, что заполняют наши дни и заглушают нашу индейскую память.
Воспоминания имеют великую силу. И обращаться с ними надо с осторожностью. Они точно духи. Они заполняют сердце и вылепляют разум. Когда воспоминания близки и ярки, они подобны шумливым духам. Они отвлекают сердце от глубинного восприятия.
Большинство наших воспоминаний, связанных с миром wašíču, – скверные воспоминания. И хуже всех – воспоминания из ваших интернатов. Многим из нашего народа они сломили дух. За Леви я внимательно слежу, чтобы ему также не поломали душу.
Когда ты уже стар, как я, можно вытеснить эти плохие воспоминания хорошими, потому что за долгую жизнь ты исходил много троп и многое повидал на своем пути. Но когда ты еще юн, скверные воспоминания способны завладеть тобою, потому что память твоя еще скудна. В ней нет ничего, чтобы вытеснить плохое.
Рубен цепко ухватывается за воспоминания. Он не в силах постичь мир вокруг себя, а потому, когда у него возникает какое-то впечатление извне, он бережно его хранит. Для него это то место, куда он может отправиться потом в своих мыслях. Если мы допустим, что он попадет в эту школу, его сознание будет заполнено плохими воспоминаниями, от которых он не сумеет избавиться. Они омрачат его душу и заглушат ему слух к изначальной, родовой памяти. Ему никак нельзя попасть в такое место. Его дух там погибнет. Я не допущу, чтобы такое случилось. Я не позволю его духу погибнуть в этом месте.
Он затушил сигарету о деревянный подлокотник кресла и положил ладонь на мою руку.
– А теперь – слушайте меня внимательно. Сейчас я вам объясню, зачем вы здесь, – сказал старик. – Я не способен защитить Рубена. Я уже стар, да и wašíču не станут меня слушать. Моя внучка тоже не может его защитить, потому что она женщина, а wašíču без уважения относятся к мнению женщины. Защитить его в силах только мужчина wašíču. – Он сделал паузу, словно давая ощутить всю значимость того, что собирался сказать дальше. – И этот человек – вы.
Даже не знаю, кто испытал больший шок – я или его внучка.
– Дедушка?! – вскричала она, разорвав повисшее на миг молчание. И тут же что-то затараторила на лакота.
Дав ей немного выговориться, старик поднял ладонь и степенно произнес:
– Сейчас ты свидетель, внучка. Ты здесь не для того, чтобы препираться со мной. Я сказал то, что сказал. – Он обратился лицом ко мне: – А вы? Вы поняли мои слова?
Я растерялся, не находя ответа. В последние недели меня все больше тяготила моя работа. И то, как обращался Два-Пальца с семьей Одинокого Пса, привело меня к грани разрыва. Но я был вовсе не уверен, что готов отдаться на волю некоего пророческого замысла старого индейца лакота.
Одинокий Пес понял, что я колеблюсь.
– Речь не о том, что думает ваш разум, – постучал он указательным пальцем по виску. – Речь о том, как ваш дух ищет свой путь. Выслушайте меня. Я старый человек, и я уже много прошел по пути жизни. И давно миновал то место, где вы сейчас идете. Я, быть может, не знаю, что происходит у вас в голове, но я вижу в вашей душе отсутствие покоя. Вы человек без цели. Вы не возделываете землю, не выращиваете на ранчо скот. Вы работаете помощником при Два-Пальца, у которого холодный камень в груди.
У вас нет жены. Вы каждый день заходите в кафе и молча там сидите. Вы ведете себя так, будто за всем наблюдаете, будто что-то познаете. Но вы приехали сюда не для того, чтоб познавать. Если бы вы приехали за познаниями, вы б не оказались вместе с Два-Пальца.
Вы одинокий человек. Сюда вы прибыли, надеясь от чего-то спастись. Мне неведомо, от чего вы пытаетесь избавиться. И меня это не касается. Единственное, что я знаю точно – что Великий Дух каждому из нас дает свою задачу, свое назначение. И когда нас призывают в эту жизнь из другого мира, на то имеется причина. Создатель будто говорит нам: «Выйди! Появись! Ты нужен мне в этом мире». Вот почему мы рождаемся на свет. И наша главная задача на этом свете – понять, зачем нас призвал Великий Дух. Иногда Создатель легко нам это открывает. Иногда же нас ждут долгие и трудные поиски. Так вот, я ныне делаю вам подарок. Я показываю, зачем Творец призвал вас в эту жизнь. И вам не надо больше ничего искать. Вам уже открыто ваше предназначение. Вы призваны стать защитником для маленького создания, несущего в себе древний дух.
От его слов у меня волосы на загривке встали дыбом.
Внучка тоже с нескрываемым ужасом уставилась на старика-индейца.
– Дедушка! – вскричала она и снова что-то заговорила на лакота.
– Говори по-английски, – остановил ее дед. – Если он будет доверять нам, то сможет нас услышать. Сейчас не стоит прятаться за нашими словами. Говори на его языке.
Из уважения к деду она перешла на английский.
– Мне неважно, доверяет он нам или нет. Я ему не доверяю! Я не верю ни одному белому, и тебе не стоит им верить. Или ты забыл, сколько бед они нам причинили?
Дедушка протянул к ней руку, ласково погладил.
– Ты еще молода, внучка. Твои глаза не видели того, что видели мои. И я ничего не забыл. Я видел в белых самое скверное. И видел задолго до того, как ты появилась на свет. Но среди них есть и хорошие люди – как и у всех народов. Просто они глядят на мир маленькими глазами. И их разум теснится в слишком узком пространстве. Но это не означает, что их сердца, – коснулся он своей груди, – не могут быть открытыми. Этот человек – хороший и достойный. Просто он заплутавший, сбившийся с пути.
Но его внучка все равно была сильно раздосадована.
– Дедушка, ты помнишь, как меня еще маленькой девочкой отправили летом работать в дом белых людей?
Старик кивнул.
– А помнишь мою подругу, девочку из анишинабе?[17] Помнишь, что с ней случилось?
– Ты все удерживаешь эту тонкую тростинку, – покачал головой индеец. – Пора уже ее отпустить.
– Нет, дедушка. В этой истории вся правда о них. И я эту правду поняла. И ты тоже понял.
– Внучка, wašíču живут рядом с нами, на этой земле. Они не собираются уходить. Ты что, всю жизнь собираешься с ними сражаться?
– Я не собираюсь сражаться с ними. Но и доверять им не стану.
Старик погладил ее по руке:
– Поведай же нам эту историю, внучка. Тебе будет на пользу рассказать об этом вслух. Ты слишком много носишь в себе яда.
– Яд тут ни при чем. Это вопрос выживания. Чтобы мой сын уцелел. Порой ты так хватаешься за старые традиции, дедушка, что делаешься слепым.
– Как хочешь, внучка. Расскажи эту историю, если сама считаешь нужным. Быть может, wašíču будет полезно ее услышать. Только я хочу, чтобы ты называла его по имени. Человек реально существует лишь тогда, когда произносишь его имя. Скажите же ваше имя, мистер Школьный агент.
Меня вдруг охватил страх. Как будто тем самым я выдам нечто чрезвычайно ценное.
– Адриан Дэнтон.
– О, славное имя. Теперь ты можешь, внучка, изложить ему свою историю. Поведай ее мистеру Адриану Дэнтону. Облегчи свое сердце.
Ри подошла к столу и встала напротив меня. Садиться она явно не собиралась. И вообще, весь наш разговор и близко не походил на беседу.
– Хорошо, мистер Адриан Дэнтон. – Мое имя она произнесла с какой-то даже гадливостью. – Будет вам история.
Когда я была еще девчонкой, нас с подругами летом разослали пожить с белыми людьми. И сделали это люди из интернатов. Те самые, на которых вы работаете. Такие, как Два-Пальца. Такие, как ваше правительство wašíču. Нам объяснили, будто бы нам надо поучиться цивилизованной жизни, – а на самом деле они хотели лишь, чтобы мы были при них прислужницами.
Некоторым девочкам повезло: их на лето отпустили домой, к семьям. А остальных стали раздавать, точно скотину: тебе – сюда, тебе – туда. Ты к этой семье едешь. Ты – к той. Семья, в которую попала я, была просто отвратительной. Не хочу и называть их имена, чтобы вновь не оживить в себе этих гадких людей. Они исповедовали христианство и заставляли меня работать каждый день, за исключением воскресенья, когда меня принуждали целый день молиться. Детей в их семье не было, и со мной они обращались как с рабыней. Мне приходилось стирать их одежду, гладить. Вставать мне наказывали до того, как просыпался их мужчина, а ночью идти спать лишь после того, как сам он ляжет в постель. И все это время мне приходилось готовить, мыть, убирать и вообще исполнять все то, что мне прикажут. У меня не было даже кровати – только старый матрас под лестницей да тонкое лоскутное одеяльце.
Иногда, когда их мужчине не нравилось, как я что-либо делаю, он мог меня ударить. Не сильно, но мне все равно было страшно. Дома меня никогда не били. Со мной они обращались хуже, чем со своими собаками.
И была у нас в школе одна девочка. Из народа анишинабе, с севера. Она была моей лучшей подругой. Ее тогда отправили в очень приветливую семью. У нее была своя спальня и вообще всё-всё. Ей позволяли играть с их детьми. Даже называли ее своей индейской дочкой.
Жили они в городе и считались богатыми даже для wašíču. Все, что от нее требовалось, – это помогать в готовке еды и стирке. Она жила там словно член семьи, а вовсе не наравне с собаками. И мы все ей ужасно завидовали.
Однажды осенью, вернувшись в интернат, я обнаружила, что моя подруга уже там. У нее были очень печальные глаза, и она не хотела ни с кем разговаривать. Я стала допытываться, что случилось. Она сказала, что семья wašíču стала с ней дурно обращаться, и теперь ей страшно. Я прямо не верила своим ушам. Ведь мы все так мечтали оказаться на ее месте! Я все продолжала выспрашивать у нее, что произошло, но подруга мне ничего не рассказывала. Вот только как-то раз она расплакалась, подошла ко мне, мы обнялись, и она мне все и выложила.
Однажды ей поручили приготовить обед. К хозяевам должны были приехать в гости друзья. Она красиво накрыла стол, как это принято у белых людей, – с фарфором и особыми стаканами. Сходила набрала букетики цветов, нагладила салфетки. Она так радовалась, так ждала праздника!
Ей дали указания – приготовить на обед рыбу. «С этим я точно справлюсь», – сказала она себе. Бабушка учила ее разделывать и запекать рыбу так, как это принято у анишинабе. Она не сомневалась, что семья будет ею очень довольна. Она с нетерпением ждала на улице фургон со льдом, который должен был доставить рыбу. Но стоило ей посмотреть – она поняла, что это за рыба! Она водилась только в том озере, куда девочку когда-то брал с собой отец. В том озере, в которое вода ниоткуда не вливалась и из которого никуда не вытекала. Эта рыба была тонкой и длинной, точно змея. Подругу мою с детства учили не есть эту рыбу. В ее народе говорили, что это наполовину змеи, и девочка их боялась. Она не хотела даже прикасаться к ней – не то что ее готовить.
Потом на кухню пришла женщина и спросила, почему та еще не взялась за рыбу. Девочка сказала, что ей страшно. Она объяснила хозяйке, что в ее народе эту рыбу считают полузмеями и что есть ее нельзя. Тогда женщина рассердилась и приказала ей готовить. Девочка отказалась. Тогда хозяйка ударила ее по лицу и велела убираться вон. Сказала, что девочка испортила им весь обед и что теперь она будет спать в задней комнате с собаками. Потом она позвала священника, чтобы тот совершил над провинившейся молитву. Он заставил девочку читать Библию, а еще сказал, что все это древние предрассудки и ей надо забыть всю эту ерунду и что ее родители и деды ошибались.
Все оставшееся лето они держали своих детей от нее подальше. Постоянно к ним приходил священник, принуждая ее молиться и читать Библию. Они даже попытались однажды заставить ее поесть этой рыбы, но девочка начала брыкаться и кричать и ни за что не стала это делать. Кончилось тем, что они вернули ее в школу раньше времени, и она жила там в одиночестве, пока не возвратились остальные. Вот вам моя история, мистер Адриан Дэнтон, – закончила Ри.
Все это казалось слишком диким и немыслимым, чтобы быть правдой. Но каковы бы ни были у этой женщины причуды, лгуньей она уж точно не была.
– Удручающая история, – признал я. – Люди не должны так гнусно друг с другом обращаться. Но, прошу прощения, ко мне это какое имеет отношение?
– Wašíču умеют быть добрыми и дружелюбными, пока ты с ними соглашаешься. Но стоит тебе что-то сказать против – их мнение обязательно победит. Любые их слова ничего не значат. С ними учишься верить лишь тому, что видишь своими глазами.
– Полагаю, вы подразумеваете то, что моя работа – забирать детей в интернаты.
– Да, именно. Разве вы не этим занимаетесь?
– Я ведь вам сказал: я не считаю, что Рубена следует отдавать в такую школу.
– Это лишь слова. Но тем не менее вы сейчас в моем доме. И вы по-прежнему работаете на Два-Пальца. И приехали вы, чтобы забрать Рубена. Вы как та семья – лишь говорите о доброте. Но даже сами не разберете, что у вас там на уме. Вы точно собака, которая спереди рычит, а сзади виляет хвостом. И я не знаю, чему именно верить. И не уверена, что вы сами это знаете.
Она подступила почти вплотную и продолжила, глядя мне в лицо:
– Я всегда думала, что пришла в мир, чтобы сражаться за мой народ, а не за ребенка. Но теперь, когда на свет явился Рубен, я люблю его сильнее, чем что бы то ни было. И больше, чем вы что-либо способны любить. Вы живете одиночкой. Семьи у вас нет. Вы даже не представляете, каково это – иметь дитя. Тем более такое дитя, как Рубен. Дедушка прав: вы живете в тесном мирке своего разума. Это легко и удобно. А жизнь Рубена трудна и терниста. Если вы хотите помочь мне уберечь его от интерната – хорошо. Возможно, это пойдет на пользу вашему духу, как говорит дедушка. Но мне это безразлично. Я не так в это верю, как дедушка. Я вообще не верю, что вы для чего-то там избраны – тем более чтобы охранять Рубена. Я не хочу, чтобы вы подумали, будто бы можете играть в его жизни какую-то роль. Я сражусь с кем угодно, кто причинит ему зло, и готова даже убить. Вы меня понимаете?
От ее голоса у меня мороз прошел по коже. Голубые глаза Ри жгли меня ледяной ненавистью.
Пока она говорила, дедушка отошел к полке в дальнем углу. Вернулся он, держа старую запылившуюся бейсбольную перчатку, на вид примерно из тридцатых годов.
– Любите ли вы бейсбол, мистер Дэнтон? – спросил старик. – Я был когда-то чертовски ловким шорт-стопом[18].