Спустя шесть месяцев

Ребекка

Я лежала неподвижно, уткнувшись взглядом в потолок. Мне хотелось бы думать, что это обычное утро, я проснусь, как в любой другой день, и у меня будет единственное желание – выпить кофе. Но адреналин, пульсирующий в венах, доказывал, что я, как всегда, умело закрываю глаза на реальность. Сегодня тот самый день, на который я надеялась, которого боялась и ждала, о котором мечтала. День, которым увенчаются все последние месяцы работы.

День, символизирующий мое возрождение.

Вернувшись в Париж, я душой и телом отдалась доработке своего романа. Я была обязана выполнить данное Лино обещание. Заодно это было способом оставаться с ним, ощущать его рядом, как если бы он продолжал нашептывать мне на ухо свою историю. Каждый вечер я представляла себе, как засыпаю в его объятиях, и потом прекрасно спала всю ночь. Я принялась заново переписывать персонажа, запечатленного на бумаге и все больше переплетающегося с мужчиной из плоти и крови. Я усердно изучала Венецию, обострила до предела свое восприятие, работала над каждым словом, обдумывала каждый оттенок чувств, искала точные определения, боролась с опасением, что никогда не смогу их найти. Ничто в этом тексте не должно было быть случайным или бегло проговоренным. Однако, поставив последнюю точку, я почувствовала, что чего-то все еще не хватает. Ровно то же ощущение у меня возникло, когда я в прошлый раз подсунула распечатанные листы под дверь мастерской Лино. Я опять начала расхаживать по квартире и пытаться отыскать то, что пока еще скрывали от меня сама история и населяющие ее персонажи.

И вот однажды ночью я проснулась и вскочила. Теперь я знала. Мне нужно дать Лино полное избавление. Я боялась худшего из-за его озлобления против Альбана и Констанс, которое заметила, когда мы прощались. Мне было трудно полностью доверять ему, верить, что в будущем он сможет жить безмятежно. К тому же я всей душой надеялась, что в моей власти освободить его, поскольку наши беседы и прочитанные им несколько глав помогли ему выйти на правильный путь. Я писала всю ночь и часть следующего дня. Произошло нечто невероятное. В дополнительной главе я пренебрегла фактами, все, что я написала, если не считать нескольких деталей, было плодом моего воображения. Эти несколько страниц скрепили мое возвращение к творчеству в том виде, какой мне был знаком раньше. Оно лишь стало более мощным и грозным. Все мое существо, тело и душа были на службе сочинения, безоглядно и бескорыстно. Я перестала быть собой. Превратилась в рассказчицу этой истории, и моя жизнь вместе со всеми переживаниями больше ничего не значила. Теперь важным было только то, что я писала. Финал, принадлежавший мне одной, окончательно позволил мне снова почувствовать себя полноценной романисткой. Я страдала от того, что пишу, меня потрясало, что я смогла стать настолько сильной и решительной, что перестала ограничивать себя даже намеком на самоцензуру. Если бы мне несколько недель назад сказали, что я осмелюсь написать такую сцену, я бы ни за что не продолжила сочинять этот роман и вообще не вернулась бы на писательскую стезю. Сегодня такой вопрос даже не стоял. Этот финал сам навязал себя. Оказалось, что я способна извлечь его из самого мрачного, самого тайного и истерзанного уголка моей души. Вначале моим главным желанием было, конечно, наделить свободой Лино, но я тем самым дарила свободу и себе. Я позволила себе вернуться к своей работе, к самой сути моей страсти, придумывать новое, изучая то, что скрывается во мне. И если мне повезет и Лино прочтет мой роман, я не сомневалась: он поймет, что я хотела сказать. Эта глава была символичной и адресованной ему, и только ему. Его бумажный двойник защитит его, наконец-то позволив дышать и отлепиться от ядовитых следов прошлого, чтобы возродиться.

И вот однажды я набралась храбрости, распечатала рукопись, положила в конверт и вышла в город. Я решила пойти в издательство пешком, надеясь справиться по дороге со страхом и укрепить дух. Я хотела сражаться за свой роман ради Лино, ради того, что он мне подарил, ради нашей с ним ирреальности, ради вновь обретенной профессии писателя. Я думала только о нем, пока шла. Я мучительно скучала по нему, по его голосу и глазам с отсветами грозы, по его смеху, рукам, губам, по его безумию, которое я так быстро научилась укрощать. Несмотря на наши ночи, наши объятия и поцелуи, несмотря на особую и странную связь между нами, мы ни разу не упомянули о том, что нам бы стоило как-то продолжить общение. Я могла бы сколько угодно звонить ему, но он бы все равно не ответил, я это знала. Поэтому я ни разу не попыталась это сделать и предпочитала отказаться от надежды, чтобы еще больше не страдать от его отсутствия. А он не из тех, кто позвонит первым. Мне это было известно, поскольку я сама написала, что он считает слишком вульгарным такое поведение двоих, занимавшихся любовью. А еще я могла бы сесть в машину и вернуться в Прованс, но боялась причинить вред нашей ирреальности и лишить нашу историю романтики. Ей суждено было остаться эфемерной. В отличие от него – если, конечно, он скучал по мне – мне повезло: я могла почувствовать его рядом и обнять, благодаря моей рукописи.

Я дошла до входа в издательство. Пока я отсутствовала, они переехали в другое помещение, и я не знала, где их новые офисы, тогда как в старые могла попасть, закрыв глаза, – дорогу к ним я знала наизусть. Из-за этого моя затея еще больше пугала меня. Меня лишили привычных ориентиров, которые могли бы поддержать. Мои руки стали мокрыми и задрожали. Я позвонила в домофон и назвалась. Пришлось немного подождать, потом дверь открылась. В лифте сердце билось громко и быстро. Я не удивилась, войдя в приемную и не узнав рецепционистку. За три года успели произойти перемены.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросила она.

Странное ощущение начинать с нуля. Я назвалась.

– У вас назначена встреча с кем-то из сотрудников?

– Я бы хотела увидеть Бетти.

– Это невозможно, она на совещании.

Она всегда на совещании, хотела ответить я, но сдержалась. Некоторые вещи никогда не меняются.

– Могу я передать ей ваше сообщение?

– Нет, я подожду.

Если я уйду, не повидавшись с ней, я, скорее всего, лишусь остатков храбрости. Девушка обреченно пожала плечами. Я ходила по приемной, прижав к груди свой конверт, цепляясь за него, за Лино. Чтобы сохранить самообладание, я остановилась перед книжными полками. Некоторые из моих романов еще стояли там, то есть я не окончательно исчезла. Я взволнованно и робко погладила их по корешкам. Издалека донеслось какое-то бормотание, которое я не пыталась разобрать, потом вернулся привычный для издательства шум.

– Восставшая из мертвых, – услышала я несколько минут спустя голос за спиной.

Я обернулась и увидела Бетти. Ее живой взгляд блестел за стеклами очков в оправе по последней моде. Она всматривалась в меня с интересом и нежностью. Мои глаза наполнились слезами. Я скучала по ней и по нашим с ней разговорам. А еще по ее меткому анализу текста и психологии персонажей, по той свободе, которой она никогда меня не лишала. И по нашей привязанности друг к другу, которую мы не пытались объяснить. Осталась ли она такой, как прежде? Не изменилась ли с годами? Не оттолкнет ли меня? Простит ли мое молчание? Я мяла рукопись в ладонях. Мотнув головой, она позвала меня за собой. Я пересекла опен-спейс, чувствуя на себе взгляды. В некоторых было удивление – они принадлежали тем, с кем я часто встречалась в прошлом. Я еще не была готова обсуждать со всеми свое отсутствие. Бетти должна была это почувствовать и сурово посмотрела по сторонам, а я ощутила себя под защитой ее ауры. Она отвела меня на балкон.

– Сейчас приду, – сказала она.

Через несколько минут она вернулась ко мне с двумя чашками кофе, пачкой сигарет и своим чертовым блокнотом. Покосившись на меня, она не стала ничего записывать. Я знала ее достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: она все запомнит, а как только я уйду, черкнет пару моих слов, которые найдет важными для будущих событий, какими бы они ни были. Не успев глотнуть кофе, она закурила. Поскольку я не реагировала, удивленно вздернула бровь.

– Ты бросила? А я думала, что ты опять куришь!

– Так и было…

Месяцы, проведенные с Лино во плоти и на бумаге помогли мне отказаться от курения. Я улыбнулась и вынула из пачки сигарету. Если я разделю мгновение с Бетти, это не вернет меня к вредной привычке. Я лишь острее почувствую общность с женщиной, которая так важна для меня и от которой я отдалилась, потому что была опустошена и очень стыдилась этого. Я настолько замкнулась внутри своих проблем, что успела забыть, что она из тех, кто способен проявить терпение и все выслушать. Увидев, с каким удовольствием я затягиваюсь и особенно, что я покачнулась и села, она криво усмехнулась. Наше взаимопонимание могло вернуться. Да оно и никуда не девалось на самом деле.

– Чему я обязана удовольствием видеть тебя?

Она не облегчала мне жизнь. Я расправила плечи и пристально посмотрела на нее.

Пора было приступить.

– Я тут кое-что написала и хотела бы, чтобы ты прочла.

Она воспользовалась затяжкой, чтобы взволнованно вздохнуть.

– Могла бы просто прислать мейлом! Раньше ты слала мне десяток эсэмэсок, предупреждая, что скоро придет текст.

Я растроганно улыбнулась этому воспоминанию.

– Все изменилось, Бетти… И эта рукопись заслужила то, чтобы я сама ее распечатала и отдала из рук в руки. Не потому, что я давно ничего не писала, дело в том, что эта история требует благородства оформления, то есть изложения на бумаге. Чтобы отдать ее, требовался живой человек, который поддержит ее достоинства и сможет принять недостатки.

Она покивала, погасила сигарету и посмотрела на меня так, будто чего-то ждала. Я озадаченно нахмурилась.

– Если ты хочешь, Ребекка, чтобы я ее прочла, тебе придется отдать ее мне.

Мои руки еще сильнее сжались на конверте. Это ее раздосадовало.

– Не бойся, я верю в тебя и хочу познакомиться с твоими мыслями и словами.

– Я не обижусь, если тебе не понравится.

Она иронично закатила глаза.

– Я в восторге от того, что ты не отнесла в соседнее издательство конверт, который прижимаешь к сердцу.

Мы обе засмеялись. Она встала и протянула руку.

– Клянусь тебе, я позабочусь о рукописи. За три года я постарела, но не изменилась, можешь не беспокоиться.

Когда я выпускала из рук конверт, мне казалось, что от меня отрывают кусок плоти и я снова расстаюсь с Лино. Слезы затуманили глаза. Бетти из деликатности не заметила этого. Потом она проводила меня к выходу и, к моему большому удивлению, сжала в объятиях.

– Ты вернулась, Ребекка, отдохни немного. Я свяжусь с тобой.

Мне не пришлось долго ждать. Следующим утром, вскоре после того, как Фантина и Оскар ушли на занятия, в дверь позвонили. Я открыла, удивляясь, кто бы это мог быть, и очутилась лицом к лицу с Бетти с взъерошенными волосами, потекшей вчерашней тушью для ресниц и в криво сидящих на носу очках.

– Что это? – спросила она, потрясая рукописью.

– Не знаю, – искренне ответила я.

– Свари кофе, пора поработать.

Я сделала, как она велела, и мы вернулись к нашим старым привычкам. Но впервые это оказалось для меня болезненно. Не потому, что она указывала на противоречия, стилистические ошибки, недостаточно точные фрагменты – я была готова к ее требовательности, – но из-за того, что с каждой прочитанной строчкой я переживала мощь истории Лино и того, что он мне доверил. Его воплощение в романе с новой силой оживляло тоску по нему. И чем более реальным он становился благодаря моим словам, тем больше меня потрясал шок, спровоцированный нашей встречей и тем, что я написала. Бетти с пониманием отнеслась к моему молчанию и слезам, она была сдержанной – ей тоже была знакома стыдливость.

Прошли часы, мы выкурили много сигарет, выпили литры кофе и бутылку красного вина, и тогда она наконец-то сдалась:

– Можешь сказать, откуда все это у тебя взялось?

– Из случайной встречи…

– Он существует? Я обязана задать тебе этот вопрос.

– Да, он существует…

– Он знает, что ты сделала?

– Да, он прочел часть рукописи.

Она облегченно вздохнула.

– Ты никогда так не писала… это приближалось, потом уходило… Как если бы ты боялась того, что перед тобой откроется… Этот мужчина – полагаю, ты изменила его имя – подтолкнул тебя к тому, чтобы раскрыться. Он нашел ключ к тебе, заставил проявить себя. При случае передай ему мою благодарность.

Я подавила всхлип волнения, гордости и грусти.

– Эстебан тоже прочел? – спросила она, когда увидела, что я успокоилась.

– Эстебан уже давно не читает мои романы.

Следующие недели были посвящены правке и подготовке к выходу моего романа в свет. Бетти направила свой пыл на то, чтобы ускорить его выпуск. Я вмешивалась во все, хотя полагала, что из-за моего отсутствия в последние годы не имею права ни на что претендовать. Тем не менее ко мне прислушивались. Я больше не боялась отстаивать свои решения и открыто выражать мнение. И речи быть не могло о том, чтобы я не узнала свой текст, когда выйдет книжка. После долгих лет писательства я наполнилась новой энергией, новым энтузиазмом. Я живо переживала каждый этап издательской работы. Загоралась, плакала, смеялась, нервничала. Я была более живой, чем когда-либо. Даже догадываясь, что меня не всегда можно понять с первой попытки, я все равно не унималась.

Потом понадобилось дать роману название. Я пока не могла этого сделать. Я его просто еще не нашла. Вообще-то это был единственный вид давления, который я могла вытерпеть. Мы ведь хотели, чтобы книга вышла в запланированный срок, и время поджимало. С другой стороны, никто не решался подсказать мне название. По всей видимости, Бетти потихоньку предупредила всех тоном, не терпящим возражения, что название должно исходить от меня и что это даже не обсуждается. Я размышляла ночи напролет, терялась в потоке воспоминаний о Лино, о его реальной жизни и о жизни на бумаге, которую я ему создала.

Все мои размышления подводили меня к любви. К чувству, которое часто высмеивают и принижают, потому что считается хорошим тоном считать его легковесным и банальным. “Да ну, истории любви – очень мило, но это ерунда”. Однако те, кто не решается принять истории любви, будь они легкими – если такое возможно – или мучительными, заканчиваются хорошо или плохо, эти люди в действительности отказываются принять, примерить на себя, прожить, понять то, за чем гонится каждое живое существо.

Потому что в любви нет ничего очевидного, любовь требует работы, упорства, ради любви нужно разобраться в себе, сразиться с собой, устроить поединок со своими масками, нужно сомневаться и теряться. Иногда любить – значит починить, восстановить разрушенное. Любовь превращает в узников и освобождает. Делает нас счастливыми и несчастными. Любовь заставляет путешествовать, размышлять и мечтать. Она помыкает нами, сбивает с ног, понуждает выходить за собственные пределы.

Любовь – это искусство…