Ребекка
Я не собиралась терять ни мгновения, проведенного с Лино, но мне было необходимо побыть наедине с собой.
Я мечтала и надеялась, что работа над романом увлечет меня в неизвестные края. То, что случилось, превзошло все, о чем я могла помыслить. Я любила своего героя и желала его всем своим естеством. С ним из плоти и крови я занималась любовью. Его требовала моя жизнь, мое сердце, нутро и творчество. Этим утром он увлек меня в путешествие в воображаемый мир и в эротические фантазии, и мое тело сохранило следы этого путешествия. Все было и в то же время не было реальным. Как у всех снов, во всех романах и рассказанных историях, у этого приключения тоже будет финал. Причем очень скоро. Поэтому ничто не должно отдалять меня от того, что происходит сейчас. Надо смаковать каждую каплю, наслаждаться каждой минутой и забрать их с собой. Я не представляла, что мне готовит будущее, но история, прожитая с Лино, дала жизнь новой женщине, возникшей в глубине моей души и моего тела.
Поэтому я решила на ближайшие тридцать шесть часов закрыться от всего, что не имело отношения к нашему роману. Я взяла телефон и прочитала полное беспокойства и любопытства сообщение Эстебана. Он написал: “Ребекка, у тебя все хорошо? Правда? Мне показалось, ты какая-то странная? Обнимаю”. Я ответила: “У тебя нет поводов беспокоиться обо мне, я всего лишь хотела узнать, как у тебя дела. Я рада, что у тебя в Мадриде все прекрасно, а я пишу активно, как никогда раньше. До скорого”. Затем я обратилась к детям – моя материнская душа избавлялась от чувства вины. Они уже взрослые и должны понять, что я не нуждаюсь в опеке. “Мои дорогие, надеюсь, у вас все в порядке. Я все время думаю о вас. Пользуюсь каждой минутой, чтобы напитать новый роман. Со мной нельзя будет связаться вплоть до вашего возвращения, я закрылась в своем коконе. Скоро увидимся дома. Наслаждайтесь общением с отцом и Мадридом. Целую вас крепко, очень крепко. Мама”. Я отложила телефон и побежала в мастерскую Лино.
Как только я появилась на пороге, Лино просиял.
– Ненадолго ты задержалась! – весело заметил он.
Я прислушалась к своим желаниям и бросилась в его объятия.
– Ты настоящий, – прошептала я.
– Я не планирую исчезнуть из своего дома!
Я засмеялась, прижимаясь к нему, встала на цыпочки и поцеловала его в шею. Как только я почувствовала, что он собрался обнять меня посильнее, я сбежала. Добралась вприпрыжку до своего табурета и устроилась на нем. А Лино прислонился спиной к покачивающемуся буфету и стал рассеянно поглаживать дерево. Его движения были потрясающе чувственными, и я следила за перемещениями его ладони. Он знал, что делает и какую бурю вызывает во мне. Мы вели восхитительную игру.
– Мне кажется, что прошло много столетий с тех пор, как ты впервые села сюда.
– И мне тоже, а ведь я впервые появилась здесь всего три недели назад.
– И столько всего… Целая жизнь…
– Да, ты прав, целая жизнь…
Он снова сосредоточился на работе. Что-то проворчал. Если я правильно поняла, лак, который он собирался нанести, высох. Ну и пусть он бурчит, а я буду наслаждаться всем, что исходит от него. Он выбросил негодную смесь и сделал новую. Когда она была готова, он с предельной осторожностью протер дерево и сделал первый мазок кисточкой.
– Мне нужна помощь, чтобы начать, – заявил он, не глядя на меня.
Похоже, это будет трудная задача, тягостная, заряженная ужасными эмоциями. Он как будто осунулся, челюсти судорожно сжались, мышцы обнаженных рук напряглись.
– Ты не обязан рассказывать, – заметила я.
Он наконец-то посмотрел на меня, в его глазах бушевала мрачная и пугающая буря.
– Мы продолжим, Ребекка. Я же тебя предупреждал. Пойми, обязательство все тебе выложить я взял скорее перед самим собой, чем перед тобой.
Я снова увидела Лино первых дней, того Лино, что меня загипнотизировал.
– Ты вернулся в Венецию. Зачем?
Он отвел глаза на несколько секунд, потом поднял их на меня, и в них читалось огорчение.
– Констанс.
Он произнес ее имя после наших волшебных ночи и утра, и это ранило меня, но заодно вернуло к действительности и напомнило, что мы сейчас существуем в сновидении.
– Прости меня, – сказал он. – Лучше бы мне не пришлось говорить о ней.
– Тебе не за что извиняться. Итак, что такого сделала Констанс?
Еще один мазок кистью.
– Она явилась сюда. Одна.
По моим ощущениям, он забыл, что я рядом, и стал рассказывать, как в самом начале, он говорил и говорил, нервничал, сдерживался, не давая себе бить по всему, что под руку попадется. Он уперся взглядом в бюро, которое покрывал лаком, и не отводил глаз, как если бы дерево было единственным внятным элементом его жизни и единственным средством, мешающим ему взорваться. Он выкладывал правду о днях, которые все изменили и заново переписали его историю. Вытаскивал на свет божий свое непонимание, боль, тоску, отчаяние, свое предельное одиночество. После тех дней не осталось никого, к кому он мог бы обратиться в надежде получить подобие поддержки. И чем дольше я выслушивала его признания, тем сильнее проникалась его страданиями. Мной снова завладели мысли о несправедливости. Я стоически держалась, запрещая себе малейшее движение, не решалась открыть рот, прервать его. Мне была отведена единственная роль: выслушать его последнюю исповедь. Она не имела цены.
Он воткнул кисть в старую банку из-под варенья и замолчал. В мастерской стояла глухая тишина; я сдерживала дыхание, опасаясь нарушить ход его размышлений. Неожиданно он сделал глубокий вдох и швырнул в сторону какой-то инструмент.
– Сейчас вернусь, – резко бросил он и выскочил во двор.
Я не решалась представить себе, каких усилий ему стоило все это мне рассказать. Как его могли подвергнуть таким мукам? У меня дрожали руки. Я боролась с наплывающими слезами. Не стану я навязывать ему свои эмоции – они просто смешны на фоне того, что он мне только что доверил. Когда-нибудь я сумею их изгнать и опишу его гнев, смешавшийся с моим. Как он все это выдерживал? Как не сошел с ума?
Я вздрогнула, ощутив прикосновение его губ к моим волосам. Потом он меня обнял, вцепился в меня, словно в спасательный круг. Я подняла к нему лицо. Его глаза покраснели. Я ласково, осторожно погладила его по щеке, не уверенная в том, что ураган полностью миновал.
– Все окончено, – произнес он хриплым голосом. – Теперь ты знаешь все…
Я была беспомощна, не находила слов, чтобы подбодрить его, а он выглядел обессиленным после всех признаний. Я еще крепче обняла его.
– Ты все это напишешь? – еле слышно спросил он.
– Да…
– Насколько я понимаю, ты сейчас уйдешь и закроешься в конюшне…
В его голосе слышалось разочарование. Я посмотрела на него: он походил на обиженного мальчишку.
– Ты хочешь, чтобы я пришла к тебе в дом со своим ноутбуком?
– А ты можешь? – На его лице проступила слабая улыбка.
– Я никогда не писала, сидя рядом с кем-то, но я могу попробовать.
Он с подозрением нахмурился:
– Ты никогда не работала рядом с мужем?
– Только когда мы были студентами, но с тех пор, как я стала сочинять романы, я всегда закрываюсь у себя в кабинете… Так проще. Но мне нравится идея попробовать писать рядом с тобой.
Еще сохранившиеся размытые границы между реальностью и вымыслом окончательно исчезнут, но мы пойдем до конца.
После ужина я устроилась на диване у камина. Лино сел в кресло напротив с книжкой в руках. Потом он подхватился и включил музыку. Я растроганно улыбнулась.
– С тех пор как ты приехала, я всегда знаю, когда ты пишешь, – слышу доносящиеся из конюшни звуки.
Первые такты перевернули мне сердце.
– Что это? – спросила я.
– Адажио соль минор Томазо Альбинони, венецианского скрипача и композитора.
– Спасибо, – шепнула я.
Фантастика – творить, ощущая его взгляд. Он удерживал правильную дистанцию, не заговаривал со мной, я чувствовала только ласку его взгляда. Я писала его историю, окутанная его ароматом и его воспоминаниями, и это заставляло меня превосходить самое себя, уносило меня куда-то вдаль, подчиняло тесной связи между персонажем и автором.
Этой ночью мы занимались любовью нежно, тесно прижавшись друг к другу. Маски больше не пугали меня, совсем наоборот, они как будто защищали нас теперь, когда мне стала известна их история.
Наутро я пошла с Лино в мастерскую, взяв с собой ноутбук, устроилась за чем-то, похожим на письменный стол, отыскала удобное кресло и весь день писала последние главы. Он был рядом, вместе с его неожиданными поцелуями и руками, гладящими меня по спине, как только он приближался ко мне. В какой-то момент он пришел в замешательство.
– Ребекка?
– Что? – спросила я, не глядя на него.
Мне не хотелось разрывать связь, которую я удерживала со всеми моими персонажами. Связь с ним, с ними. Я переместилась в другой мир. Вымысел побеждал все и всех, даже нашу с ним ирреальность.
– Ты все время плачешь…
Я подняла голову и сообразила, что он абсолютно прав. У меня были мокрые щеки.
Я широко улыбнулась.
– Ерунда, не волнуйся за меня… Просто я напряженно проживаю то, что пишу, вот и все. Это самый прекрасный подарок, который ты мог мне сделать.
– Что ж, тогда продолжай…
Я поставила финальную точку в начале вечера, и меня не отпускало чувство, что чего-то не хватает, что история еще не окончена. И что еще более удивительно, я не была уверена, что хочу кому-то показывать текст.
– Я закончила, – объявила я.
– Правда?
– Мне еще много над этим работать… Это первый набросок, можно так сказать… Я оставлю его отлежаться, но я записала все, что ты мне доверил.
– Я рад за тебя.
– Хочешь прочесть?
– Для тебя это важно?
– Ты единственный, кто имеет право это сделать. Текст принадлежит тебе. И я не уверена, что стану его публиковать.
Он недовольно помотал головой.
– Не мешай себе из-за меня дойти до конца. Я дал тебе согласие, и мое решение не поменялось.
– Конечно, но я еще подумаю. И знай, если это станет романом, я изменю все имена. В окончательной версии не будет ни Лино, ни Констанс, ни Альбана, Элены, Паолины, Джорджо… Я вас защищу.
– Ты уже это делаешь, и я с удовольствием все прочту… Я горжусь тем, что присутствовал при рождении книги.
Я отошла, чтобы распечатать текст. Потом вернулась к Лино в дом, где в камине потрескивал огонь и нас ждала бутылка вина.
– Давай поужинаем, а потом я сяду читать.
Спустя час Лино устроился на диване с листами бумаги в руках.
– Иди ко мне! – позвал он.
– Как это?
– Я хочу обнять тебя.
Я села рядом с ним, борясь с волнением, и прижалась к нему. Он глубоко вдохнул воздух, запасаясь смелостью, поцеловал меня в голову, и я проследила за движением его глаз, остановившихся на начале последних глав.
2022 год
Лино замечает выходящую из автомобиля Констанс и напрягается. Зачем она приехала? В этом нет никакого смысла. После продажи дома Паолины прошел уже почти год, и с тех пор они все реже обмениваются новостями. Альбан лишь изредка звонит ему. И она не пыталась с ним связаться. А он замкнулся в молчании. За столько лет она ни разу не приезжала к нему одна. Он неуверенно приближается к ней, сомневаясь, готов ли выдержать еще одну плохую весть. Слишком их было много. Лино устал от всего – и от своей жизни, и от своей семьи.
– Зачем ты приехала? – резко спрашивает он, не пытаясь быть вежливым.
Его жесткая реакция не мешает ему напрячься при виде слез, наполнивших глаза Констанс.
– Что случилось? Дети? Альбан?
Она мотает головой.
– Ты?
Она грустно улыбается: он беспокоится о ней, и это ее трогает.
– Со мной все в порядке, Лино.
Он верит ей, сам не зная почему.
– Альбан знает, что ты здесь?
– Нет… Я придумала предлог. Я должна была тебя увидеть… – Ее голос надламывается.
Лино старается сдержаться, не взорваться – она играет с ним.
– Тогда поспеши!
– Это Джорджо.
Он отступает на шаг, не понимая, почему через столько лет она вдруг вспоминает венецианца.
– Зачем ты говоришь о гаде, который нас разлучил?
Она подавленно отводит глаза. Потом глубоко вздыхает, ищет в себе смелость, которой у нее никогда не было.
– Он умер. Джорджо умер, Лино, и я хотела, чтобы ты об этом знал.
Лино чувствует, как в нем что-то раскалывается, но не признается в этом и снова нападает:
– А мне наплевать! Пусть он сгниет в своей норе!
Он уже собирается уйти, но спохватывается и подходит к ней, мрачно на нее глядя.
– Откуда ты знаешь, что он сдох?
Она отшатывается и собирается дать ему отпор, хотя раньше всегда боялась это делать.
– Когда Альбан представил нас друг другу накануне свадьбы, а ты сказал, что пытался найти меня в Венеции… я захотела узнать, правда ли это… И поэтому связалась с ним. Он подтвердил…
– Но для тебя это ничего не изменило, ты вышла замуж за Альбана…
– Потому что Альбан принес мне спокойствие и безопасность, излечил то, что ты разрушил. Джорджо был единственным, с кем я могла это обсудить, и он меня понял… Этот человек спас меня от безумия, помог мне сохранить голову холодной, когда ты самым ужасным образом снова возник в моей жизни. Все последние годы он помогал мне сопротивляться тебе. Я регулярно общалась с ним.
– Вали отсюда, Констанс. Так будет лучше.
Она проглатывает грубость. А что ей делать? На самом деле она готовилась к гораздо худшему. Но она должна окончательно вывести его из терпения, постараться спровоцировать, заставить реагировать.
– Я по-любому не могу задерживаться, у меня скоро самолет в Венецию. Его хоронят завтра в 16:00, в церкви Санта-Мария-Формоза.
Глаза Констанс затуманены слезами. Она садится в машину и скрывается за поворотом подъездной аллеи. Лино бросается в дом, хватает бутылку с самым крепким алкоголем и тоже садится в машину. Он ведет ее, как безумец, и едет на кладбище, где похоронена мать. Падает на ее могилу, открывает бутылку и делает первый большой глоток.
– Ну что, ты доволен, Джорджо? – вопит он, бросая взглядом вызов небесам. – Ты уже встретился с моей матерью? Рассказываешь ей, в какое ничтожество я превратился? Почему ты не сказал Констанс, что она должна была выбрать меня? Ты же знал, как я ее любил! Не прощай ему, мама…
Лино, придавленный самым жестоким похмельем в своей жизни, просыпается посреди ночи на мраморной плите. Он вспоминает счастливое, сияющее лицо матери, когда она встречала Джорджо на каждом карнавале, вспоминает потерянность венецианца, когда он приезжал к нему за последней маской Элены. Он обязан повести себя как мужчина, проявить уважение к тем, кого любила Элена, и отдать последний долг гаду. Он заезжает домой, принимает ледяной душ, чтобы проснуться, надевает черный костюм и снова садится за руль. Он явится вовремя.
Он не знает, каким образом, однако ему это удается. Возможно, по его вине случились аварии, но ему плевать. Он знает, где его место. Если ему суждено получить материнское прощение за все свои провалы, он, может быть, добьется этого, почтив память ненавистного ему человека. Если бы она была жива, то приехала бы сюда. Он должен это сделать за нее. Оставив машину на парковке, он успевает запрыгнуть в отплывающий вапоретто. Закрывает глаза, когда теплоход входит в Венецию. Он не смотрит ни на лагуну, ни на каналы, ни на дворцы. Его сердце колотится так сильно, что он боится тоже умереть прямо на месте. Этот город… Эти древние кварталы… Он вспоминает, что находится здесь только ради памяти матери и ее венецианской страсти. И снова, как двадцать лет назад, мчится по улицам Серениссимы.
Он прибегает с двухминутным опозданием, сразу после того, как тело вносят в храм. На входе крестится. Это рефлекс, вырвавшийся наружу из самых глубин, Лино даже не понимает, откуда он взялся. При его появлении присутствующие застывают. Он обводит их взглядом, недоумевая, почему все уставились на него. Видит полные слез глаза Констанс – она смотрит на него с облегчением. Его тянет броситься к ней, но он себя удерживает. Он не опустится до этого, он сильнее. Пройдя по храму, он садится в нескольких рядах от гроба. Стоически выносит всю церемонию. Ему хотелось бы оставаться холодным, как камень, но это невозможно. Молитвы на итальянском выплывают из дальних закоулков его памяти, он читает их громко и с выражением, не зная, откуда они ему известны. Аромат ладана пьянит его похлеще самого сильного наркотика. Он не отрывает глаз от деревянного ящика, в котором лежит гад. Лино спрашивает себя, похоронят ли Джорджо с одной из его проклятых масок. Какую из них он сам бы выбрал для этого человека?
Когда церемония заканчивается, Лино поспешно выходит из церкви. Он задыхается, ему необходимо ощутить прикосновение свежего воздуха к коже и вдохнуть аромат лагуны. Он прячет глаза за темными очками. Констанс робко приближается к нему. Она потрясена. Почему она в таком состоянии? Лино набирается отваги, которой ему не хватает, чтобы поддержать ее. Он кладет руки на ее плечи, она прижимается к нему.
– Ты не обязана оставаться здесь до конца, – шепчет он ей. – У меня выбора нет. Это ради матери.
– Я и не собиралась, здесь мне не место, – отвечает она.
– Ты останешься в Венеции на сегодняшний вечер? – Он не в силах удержаться от вопроса, но не смотрит на нее.
– Да, я заказала номер в отеле возле моста Понте Кьодо…
Словно приглашая его, она осторожно целует его в щеку и убегает. Он борется с мощной силой притяжения Констанс, с собственным желанием присоединиться к ней прямо сейчас. Она здесь, совсем рядом с ним. Она с ним в Венеции. Одна с ним. Солгала Альбану насчет него. Она все осознает и на все согласна. Ему не нужно бы идти к ней этим вечером. Но он слаб. И надежда на то, что все, о чем он мечтает долгие годы, наконец-то сбудется, заставит его сдаться. Разлучив их, Джорджо, может быть, воссоединит их. Лино понимает, что это безумие, но хочет верить. Он наслаждается своей победой. Никто не может упрекнуть его в греховной гордыне, после стольких лет ожидания он это заслужил. Он встретится со своей любовью. Бросит вызов Альбану. Он просто вернет себе счастье, украденное у него братом. Неожиданно Лино пронзает уверенность в том, что Альбану известны чувства, которые он испытывает к его жене. Не так он глуп, чтобы ничего не заметить. Лино забывает о своей вине. Тем более что в последние годы он вел себя уважительно. Пора с этим покончить. Он разрушит брак Альбана и Констанс и вернет себе то, что ему принадлежит. Лино посылает небесам взгляд, исполненный надменности.
– Guarda la tua sconfitta[27], – заявляет он.
Кортеж трогается в путь к ближайшему каналу и заставляет его забыть о Констанс. От него ничего не зависит – он оказывается в самой гуще собравшихся. Однако никто не обращается к нему. Он ухмыляется при виде черной, мощной, почти устрашающей гондолы, подплывающей к набережной. Джорджо знаменит и заслужил право на почести по старинному ритуалу. Годами никто не рискует перевозить гроб на гондоле, опасаясь, что он окажется на дне лагуны, но было бы слишком вульгарно поднять главного маскереро на борт моторного судна. Бренные останки Джорджо на гондоле открывают процессию. За ними следует вереница судов. Лино держится в стороне. Он наблюдает, переживая это мгновение с таким напряжением, о каком не подозревал. Ему мучительно это признавать, но происходящее красиво. Как давно ему не приходилось вживе наблюдать такое полное красоты зрелище? И он обязан этой красотой человеку, которого ненавидит. Гроб движется по узким извилистым венецианским каналам. Венецианцы приветствуют его из своих окон. Церемониал полон смущающей мощи. Лино даже не замечает туристов, хотя знает, что они запечатлевают на фото эту сцену. Никто не может остаться равнодушным к так ярко выраженной страсти к трагедии и к театрализации. Из каналов они попадают в лагуну, чьи воды как будто успокоились ради Джорджо. Лино перестает понимать, в какой эпохе находится. Кто он такой? Что делает в Венеции? Он поднимает глаза к небу и спрашивает себя, где его мать. И присутствует ли она, находясь там, где находится, в этой процессии, направляющейся к Сан-Микеле? Почему он не додумался похоронить ее здесь? Почему заставил гнить в земле Прованса, которую она любила, но не считала своей?
Наконец он ступает на берег острова Сан-Микеле. Идет по кладбищу, не обращая внимания на взгляды, которые по-прежнему не отрываются от него. Они наверняка спрашивают себя, кто это. В душе Лино разражается злым смехом: они могут долго задавать себе этот вопрос, он не намерен ни представляться, ни вообще обращаться к кому бы то ни было. И вдруг в нем разрастается чувство неловкости и дискомфорта, а может, даже неожиданной боли от давней раны. Он уже был здесь на похоронах, в этом он уверен. Из глубин его памяти выныривают расплывчатые, смутные воспоминания, больше похожие на короткие вспышки. Они набираются сил по мере приближения к открытой могиле, готовой принять Джорджо. Он уже бывал в этом месте. Тогда он был ребенком. Прикрыв глаза, он видит, как мать прижимала его к себе и плакала. И он тоже плакал. Почему? Кто умер? Что он делал маленьким на похоронах в Венеции? Сбитый с толку и растерянный, он отходит от могилы. Откуда взялось это глубоко зарытое воспоминание? Почему до сегодняшнего дня он этого не помнил? Лино встряхивается. Он наверняка ошибается, этого вовсе не было, мать, должно быть, рассказывала ему такую историю перед сном. Она умела так хорошо рассказывать, особенно о Венеции, она говорила, какая там всюду красота, в Светлейшей красивы даже смерть и похороны. Вот что это было, и ничего другого.
Он испытывает облегчение, но смятение не отступает, он выталкивает из легких воздух, возвращается в настоящее и видит, что люди расступились, оставив для него проход. Погрузившись в воспоминания, которые воспоминаниями не были, Лино не заметил, что он единственный не сказал Джорджо последнее прости. Необходимо взять себя в руки, он же не пришел сюда ради того, чтобы устроить скандал. Традиция и ритуалы имеют значение, и у него нет выбора. Он должен это сделать ради матери, вместо нее. И Лино идет к могиле, взгляд у него жесткий, и он не обращает внимания на шепот вокруг. Он застывает и пристально смотрит на открытую могилу. Лино слишком уважает и боится мертвых, чтобы плюнуть, хотя такое желание у него есть, поэтому он проглатывает слюну, берет горсть сухой земли и небрежно бросает на деревянную крышку гроба.
Потом он разворачивается, решив сесть в первый подплывший вапоретто, и неважно, куда он направится. Он уже приближается к выходу, когда слышит за спиной голос:
– Aspetta, Lino![28]
Он оглядывается. К нему направляется, опираясь на палку, старая женщина, одетая в черное.
– Come mi conosci?[29] – сухо спрашивает он.
Его итальянский никуда не делся, этот язык привычен ему, хотя он не говорил на нем долгие годы. Женщина улыбается ему насмешливой и одновременно грустной улыбкой.
– Tu sei il figlio di Elena[30]…
– Чего вы от меня хотите? Кто вы?
– Сестра Джорджо. Я молилась за то, чтобы ты приехал.
– Я приехал, а теперь я уезжаю.
– Лино, в его мастерской есть кое-что, принадлежавшее твоей матери.
Теперь вещи матери находят у всех мертвецов. В эту минуту он отдает себе отчет, что не заглянул в коробку, которую Альбан принес ему несколько месяцев назад. Ему хотелось забыть.
– Зайди и забери.
У него вырывается горький смех.
– Двадцать лет назад он заставил меня пообещать, что ноги моей не будет в его мастерской. Вы же не хотите, чтобы я оскорбил его память? – отвечает он.
Его тон пропитан иронией и презрением. Она качает головой: слова Лино ее не удивили.
– Он бы гордился тем, что ты его не послушался, и причем не в первый раз.
Лино хмурится. Что она пытается ему сказать?
– А теперь оставьте меня в покое, – отрезает он и снова шагает к выходу.
Он упрямый, думает старая женщина, и это тоже не должно ее удивлять.
– Лино, ты не хочешь ничего понять, – говорит она.
– Понять что? – начинает он злиться, снова повернувшись к ней.
– Побудь сегодня вечером с семьей, мы все тебя ждем.
– Мне там нечего делать! Я приехал только из уважения к матери. А он, он… – Лино тычет пальцем в сторону могилы вдалеке. – Его я ненавижу, он настоящий…
Она бы предпочла, чтобы все прошло по-другому, но ей надо смягчить страдания и сожаления Лино, которые вот-вот проснутся.
– Прояви уважение к своему отцу!
Земля под ногами Лино разверзлась. Он покачнулся, к горлу подступила тошнота. Но он стоек к боли, поэтому сжимает кулаки и находит в себе силы, чтобы успокоиться и положить конец этому фарсу.
– У меня нет отца!
– Прекрати, Лино, прошу тебя, – ласково говорит она. – В глубине души ты это знаешь, ты всегда это знал… Разве ты забыл, как бросался в его объятия, когда маленьким приезжал к нему?
Вспышка воспоминания, случившаяся, когда гроб опускали в могилу, повторяется. Он теперь знает, кто тогда был покойником. Мать Джорджо. Он называл ее Nonna. Бабушка. Она оставалась с ним, когда его мать и Джорджо исчезали в ночи карнавала.
Он отступает на несколько шагов, трясет головой, он в панике, напуган, охвачен гневом.
– Неправда! Вы просто сумасшедшая старуха!
И он убегает. На вапоретто, который возвращает его в Венецию, он наклоняется над перилами, и его рвет. Еще немного, и лопнет голова. Он сходит с ума. Пора пробудиться от этого кошмара.
Потом он бродит по улицам, ничего не соображая, туристы толкают его или отшатываются, когда его мрачное и затравленное лицо пугает их. Подсознание следит за тем, чтобы он обходил стороной мастерскую гада. Он не может воспринимать Джорджо по-другому. Это бы означало, что он согласился с услышанным и что мать всю жизнь обманывала его. А это невозможно. Неприемлемо. Чтобы все забыть, он бы хотел навсегда заблудиться в Серениссиме или свалиться в лагуну, чтобы его утащило на дно. За углом какой-то улочки он ударяет кулаком по стене и не чувствует боли. Его рука в крови, но больно ему не там. Изнывает его сердце, его душа. Он полагал, что добился душевного покоя и не страдает от отсутствия отца. Выдумки этой старухи заставили его понять, что он никогда не откажется выяснить, кто он такой. И, главное, узнать, по каким причинам зачавший его мужчина никогда не занимался им. Он закрывает глаза, снова охватывает голову ладонями, валится на землю и вопит от ярости. Откуда-то из глубины всплывают новые картинки.
Джорджо всегда заботился о нем, когда он приезжал с матерью в Венецию. Некоторые дни Лино проводил, наблюдая за тем, как тот создает маски, и слушая рассказы о комедии дель арте. Лино так близко знаком с венецианскими улицами, потому что гулял по ним на плечах у Джорджо, державшего за руку Элену, его мать, такую красивую, такую улыбающуюся, такую сияющую. Он поднимается и снова бьет кулаком по стене. Если бы Джорджо действительно был его отцом, он не заставил бы его погибать от любви, не лишил бы Констанс. Его любимой. Он нуждается в ней. Только в ее власти утешить его.
Лино безумцем врывается в гостиницу, где она остановилась. Называет свое имя ночному портье, тот сообщает, в каком номере его ждут. Его сердце так стучит, что, кажется, с минуты на минуту перестанет биться. Ожидание и любовь всегда взвинчивают его. Констанс открывает дверь. Она не улыбается. Она взволнована и тяжело дышит. Она отступает на несколько шагов, он входит и захлопывает за собой дверь.
– Лино… – выдыхает она.
– Ты нужна мне. – Он притягивает ее к себе.
Лино берет ее лицо в ладони, и Констанс ощущает их дрожь.
– Что случилось? Скажи мне.
– Не задавай мне вопросы, как двадцать лет назад. Давай забудем обо всем, и пусть останемся только ты и я.
Он яростно целует ее. Она отвечает на поцелуй, не сопротивляясь. Как она может сопротивляться? Она сама ответственна за то, что он пришел к ней в номер. Она мечтала об этом. Она ни секунды не колеблется. Сейчас она отказывается думать о последствиях. Она должна все узнать, получить наконец-то ответ на вопрос, который задает себе с тех пор, как он ушел от нее в этом самом городе. Она заново открывает для себя его тело: она любила его всего один раз в жизни, но мысли о нем с тех пор все время преследуют ее. Губы и ладони Лино настойчивы. Он возвращает себе свои права, опять узнает ее кожу, ее нежность. Он забывает и о матери, и о гаде, погружаясь в тело Констанс.
Но любовь, которой они занимаются, какая-то печальная. Лино чувствует, что Констанс не расслабляется, робеет, прячет от него глаза, тогда как он не отрывает от нее взгляда. Куда делась юная, пылкая, свободная любовница, которую он знал? Альбан усыпил ее. Он ее пробудит. Он сдерживает свое свирепое желание, использует всю нежность, чтобы доставить ей удовольствие, и ему это удается: на лице Констанс распускается смутная улыбка. Лино все такой же умелый любовник, ему известна мелодия тела. Констанс счастлива, ей грустно, но она сбросила груз. Теперь она наконец-то знает, что не ошиблась. Она засыпает в его объятиях. Лино любуется ею и не произносит ни слова. Отныне ему известна цель его жизни: он будет заботиться о ней, возвращать румянец ее щекам и радость глазам. Он должен заново научить ее красоте и любви, о которых она забыла, заблудившись рядом с Альбаном. А все остальное – история его матери, его отец, – больше не существует, осталась только Констанс. Они начнут с того, на чем остановились.
Лино поддался сну. Проснувшись, он ищет рядом Констанс и наталкивается на пустоту. Он пугается и рывком вскакивает с постели. Видит ее в кресле в ногах кровати, где они снова встретились, и испытывает облегчение. Но успокоение быстро уступает место тревоге. Констанс одета, рядом с ней чемодан.
– Что ты делаешь? – спрашивает он.
– Мне пора на самолет. Я возвращаюсь в Париж.
Его это смешит, он мотает головой, поднимается, надевает брюки и подходит к ней. Она пристально рассматривает его тело, находит его таким же великолепным, как когда-то, и запечатлевает в памяти этот образ. Лино садится на корточки и берет ее за руки. Он отказывается замечать, что она старается отстраниться.
– Давай останемся здесь еще на день, чтобы примириться с нашей историей. Я на машине, мы с тобой поедем и придем к Альбану вдвоем. Я не оставлю тебя одну с ним. Мы с ним встретимся вместе.
Она высвобождает ладони и встает. Лино тоже, он тянется к ней. Она отступает, не отводя от него глаз.
– Лино, я не знаю, как тебе… Ты… Ты не понял…
– Чего я не понял?
Он как раз слишком боится понять, и это нестерпимо.
– Я никогда не собиралась бросать Альбана и уходить к тебе. Эта ночь была восхитительной, такой восторг встретиться с тобой снова после стольких лет мечтаний и фантазий о тебе, но… я позвала тебя, чтобы попрощаться… чтобы больше не думать о тебе… мне надо было заключить мир с нашей историей. Все эти двадцать лет я спрашивала себя, правильный ли выбор сделала. Теперь я знаю, что да… Я люблю Альбана, люблю свою семью, детей. Я никогда не откажусь от них. А ты…
Для Лино все раскручивается слишком быстро. Он перестал что-либо контролировать. Ему показалось, что он наконец-то прикоснулся к счастью. И он отказывается все потерять, его мир не должен обрушиться сейчас, когда она снова принадлежала ему.
– А я что? – орет он.
Она начинает дрожать.
– Ты слишком… слишком устремлен к совершенству… Ты мне не по силам, я не способна ответить на твои ожидания… Твоя любовь, она… Твоя любовь не для меня.
Он бросается к ней, сжимает так сильно, что ей больно. Глаза Констанс наполняются слезами.
– Ты не можешь меня бросить, не после этой ночи, не после того, как столько лет оплетала меня паутиной! Ты сделала все, чтобы я ждал тебя!
Он придавливает ее к стене, удерживает всей своей мужской мощью, ей не пошевельнуться. Она с усилием поднимает на него глаза. Выражение его лица пугает ее свирепостью.
– Ты употребила меня, чтобы получить удовольствие! – кричит он. – Ты воспользовалась моей слабостью из-за Венеции, моей матери, гада Джорджо, чтобы завлечь меня сюда! Куда ты делась? Где та, которую я знал и которую люблю?
– Она существует только в твоем воображении.
– Ты лжешь! Боишься быть такой, какая ты есть!
Неожиданно на него обрушивается прозрение. Что он делает? Он так резко отпускает Констанс, что ее ноги подгибаются и она соскальзывает на пол. Лино отходит в сторону, его трясет, он поспешно одевается. Он торопится, поскольку боится самого себя. Такая агрессивность на него не похожа. Он, конечно, всегда отличался с трудом подавляемой необузданностью, но никогда не проявлял ее по отношению к женщине. Особенно к той, что была любовью всей его жизни.
– Подожди, – умоляет его она, вся в слезах. – Не уходи так.
Он не смотрит на нее, не отвечает и убегает по гостиничному коридору.
Ноги инстинктивно несут Лино в мастерскую Джорджо, словно пса в его будку. Раннее утро, Венеция застыла в тишине. Холодно. Он дрожит в своем несвежем костюме и поднимает воротник пиджака. Как если бы полоска ткани могла позаботиться о нем, вылечить, успокоить. Едва начинает светать. Стены города окрашиваются в голубоватый цвет, словно картинка во сне. Издали до него доносится смутный плеск лагуны, текущей по извивам каналов. Пользуясь отсутствием людей, голуби клюют крошки. Вокруг него все абсолютно спокойно, а внутри царит хаос. Он присаживается на край колодца, того самого, где он ждал Констанс двадцать лет назад. Круг замкнулся, с горечью думает он. Лино опускает руку в карман пиджака и что-то нащупывает. Он догадывается, что это, и действительно достает свою цепочку со Святым Марком: Констанс должна была опустить медальон ему в карман, пока он спал.
Значит, все действительно закончилось.
Шок от случившегося не проходит, и он даже не в состоянии испытывать гнев. Он обессилен. Больше не знает, кто он такой. На самом деле он никогда этого не знал.
На его плечо ложится морщинистая рука, Лино поднимает голову и видит вчерашнюю женщину.
– Я знала, что ты придешь. Ты напоминаешь мне брата. Ты так на него похож…
Он выпрямляется и нависает над ней. Ему невыносим ее взгляд, устремленный на него. Нежный и обеспокоенный. И очень знакомый.
– Давайте покончим с этим! – выкрикивает он. – Отдайте мне то, что принадлежало моей матери, и я вернусь домой.
Она с улыбкой наблюдает за этой последней битвой. Они идут рядом. Лино опустил глаза, ему совсем не хочется сюда возвращаться. Он делает два шага назад.
– Я подожду вас здесь.
– Если ты хочешь все сделать поскорее, тебе придется мне помочь. Справиться с этой ужасной дверью удавалось только Джорджо.
Она протягивает ему ключи. Он резко хватает их, но, когда собирается вставить ключ в скважину, его рука начинает дрожать.
– Тяжело возвращаться домой, Лино, – шепчет она.
Замок подчиняется ему. Он толкает дверь плечом и с грохотом влетает в мастерскую, погруженную во тьму. И застывает, парализованный. От когда-то сияющего волшебного места исходит запах смерти и скорбь. Лино переводит взгляд на дверь в глубине: ему хотелось, чтобы она открылась и на пороге появился Джорджо.
Он знает.
Он принимает.
Да, он хотел бы увидеть своего отца.
Своего отца.
Амнезия, которой он страдал до сих пор, отступает.
– Вы Мария, – обращается он к женщине после долгих минут молчания. – Вы занимались мной вместе с Нонной. Вы меня все время смешили, я помню.
Она похлопывает Лино по руке и проходит мимо него. Он замечает, что она с трудом переставляет ноги, и готов поддержать ее, но она его останавливает сухим движением руки. У нее есть гордость.
– Только вы можете ответить на мои вопросы.
Она бросает на него грустный взгляд.
– Твой отец обо всем позаботился, он сделал все, чтобы рассеять туман, который мог тебя поглотить в день, когда тебе станет известна твоя история.
Она семенит к буфету. Лино узнает его. Этот буфет он реставрировал первым, после того как все здесь разгромил. Она достает из ящика большой конверт и кладет его на стол Джорджо.
– Последние дни своей жизни он все время писал тебе, и ему было важно делать это здесь. Он умер, заклеив конверт. По крайней мере, так мы подумали, когда нашли его, и он сжимал письмо в руке.
Лино приходится сражаться с головокружением.
– Это вы предупредили Констанс? – Пытаясь справиться с вырывающимися на свободу неконтролируемыми эмоциями, он переходит в атаку.
– Молодую женщину, которая побывала здесь вчера?
– Не притворяйтесь, будто ни о чем не догадываетесь – у вас плохо получается врать!
Она грустно смеется:
– Я не притворяюсь ничего не знающей, mio caro nipote[31], мне известно все, но я бы предпочла, чтобы с тобой приехала другая… Та, что любит тебя и могла бы поддержать. Мне жаль, что я ошиблась. Но если отвечать на твой вопрос, то да, это я ее предупредила. Выполнила волю Джорджо. Ему было необходимо, чтобы ты узнал о его смерти, а она оставалась единственным связующим звеном между ним и тобой. Он надеялся, что ты приедешь… “Даже ради того, чтобы плюнуть на мою могилу”, сказал он мне.
Лино яростно трет глаза, на которые набегают слезы.
– А теперь я тебя оставлю наедине с ним.
Она направляется к выходу. Он не может пошевелиться.
– Ты здесь у себя дома, – говорит она и бесшумно закрывает за собой дверь.
Лино долго стоит, не двигаясь, потом наконец-то решается пройтись по мастерской. Его окружают маски, они покрыты пылью и выглядят спящими. Даже самые веселые и праздничные из них кажутся потрясенными уходом своего… отца. Лино подходит к тростям, его рука уже готова вцепиться в одну из них, но в последний момент он спохватывается. Он запрещает себе прикасаться к ним, прикасаться вообще к чему бы то ни было. До сих пор он только и делал, что мечтал уничтожить все, что могло ему напомнить об этом человеке, а теперь он боится совершить святотатство, дотронувшись до самого незначительного предмета.
Он убегает в логово мастера, не понимая, что бросается в волчью пасть. Его дыхание прерывается. Джорджо оставил все в таком виде, будто собирался вернуться. Свои инструменты. Свои кисти. Свои карандаши. Иголки. Фартук, покрытый пятнами. Незаконченную маску. Лино подавляет рыдание, осознавая, насколько он на него похож. Ровно такой же бардак царит и в его мастерской. Он видит свой матрас, прислоненный к стене. Тот, на котором он спал несколько месяцев обучения у Джакомо, брата Джорджо, то есть своего дяди. Почему он не избавился от этого мерзкого тюфяка? Тишина в комнате, которую он помнит шумной, невыносима. Он возвращается в лавку. Ему известно, что он должен сделать, но он боится. Он просто в ужасе. Что он узнает о своих родителях? Получит ли он наконец ответы на вопросы, которые задает себе с самого детства? Узнает ли, кто он такой? Откуда он…
Он собирается сесть в кресло, но понимает, что нуждается в поддержке, чтобы встретиться лицом к лицу с этой правдой, со своей историей. Если Джорджо действительно его отец, как он утверждает, значит, он все предусмотрел для сына, которого так никогда и не признал. Лино помнит все. Он бросается к буфету, открывает дверцу и находит запас напитков. Примерно тех самых, которые Джорджо наливал ему каждый день после утраты Констанс. Он наполняет стакан, берет с собой бутылку и решается наконец сесть там, где расстался с жизнью. И в тот же миг всплывает новое воспоминание.
Он закрывает глаза и видит себя на коленях человека, которого в детстве обожал. Джорджо учил его рисовать, пользоваться карандашом и кистью. Показывал, как делать эскизы масок. Во время каждого приезда в Венецию Лино старался достичь новых успехов. Позже, когда он стал подростком, усердно изображающим из себя взрослого и все больше интересующимся женщинами, он сделал эскиз маски, который ему самому очень понравился. На лице Джорджо расцвела гордая улыбка.
– Твоя Коломбина загадочна, в ней рассеян гипнотический свет… Я сделаю ее для тебя. Но ты должен мне пообещать: та, которая ее наденет, будет для тебя важна. Она должна светить тебе в ночи.
И Лино уверенно пообещал.
Сегодня Лино осознал, что никогда не представлял себе Констанс в этой маске.
Он опустошает стакан и наконец-то поднимает глаза на конверт. На нем дрожащим, но все еще красивым почерком написано его имя. А затем слово “Figlio”. Он вцепляется в конверт и откидывается на спинку кресла. И целый час, наверное, сидит, не пошевельнувшись и глядя в упор на строчку, написанную рукой отца.
Потом резко хватает нож для разрезания бумаги. Конверт нельзя разрывать. Он извлекает листки старинной бумаги. Выпивает новую порцию и приступает к чтению.
Лино, mi figlio!
Теперь я наконец-то могу обратиться к тебе со словом “мой”, тогда как всю жизнь я ограничивался “сыном”, помнишь? Я не имел права говорить “мой сын”, но всегда ощущал это так в своем сердце. Ты должен ненавидеть меня, обзывать злыми словами. Я знаю: ты считаешь, что я поломал твою жизнь, “забрав” у тебя Констанс… Я сделал это для твоей пользы, и мне хочется, чтобы ты в это поверил. Мне нужно столько всего тебе сказать, открыть, объяснить… Я должен набраться терпения… О, я ему хорошо научен, твою мать я ждал всю свою жизнь, и скоро я к ней присоединюсь. А тебя я жду все последние двадцать лет. Я никогда не обижался на тебя за то, что ты ни разу не приехал. Ты не услышал, как я звал тебя, когда ты убежал отсюда, едва закончилось твое обучение. И ты ушел, подчинившись мне, как сын, не зная, что ты и есть мой сын. К сожалению, обещание, всегда имевшее для меня очень большое значение, помешало мне объяснить тебе настоящие причины моего молчания. И, как ты догадываешься, это обещание я дал твоей матери.
Когда я увидел ее впервые, мне показалось, что я сейчас умру. Ты сам знаешь, какая она была красавица, быть может, самая красивая женщина, когда-либо рождавшаяся на Земле. Как мне удалось соблазнить ее? Об этом я никогда не узнаю. Разве что она сама мне скажет, когда я скоро с ней снова встречусь. Она наорет на меня, узнав, что я все тебе рассказал. Я вытерплю шквал ее гнева и заслужу прощение, сделав для нее самые красивые в раю маски.
После того как мне удалось хоть чуть-чуть ее приручить и поверить, что она моя, я прожил самые прекрасные недели и месяцы своей жизни. Я безумно любил ее, поклонялся ей каждое мгновение, каждую секунду. Она была моей Королевой. Королевой Карнавала. Ты не представляешь себе, сколько мужчин старались увести ее с праздника, но благодаря чуду она каждую ночь шла со мной в эту мастерскую, где, как я надеюсь, ты находишься сейчас, читая разглагольствования своего старого отца. Ты был зачат в глубине моей мастерской, Лино. Ты – сын масок. Я не скажу тебе, какие были на нас в ту ночь: это единственный секрет, который я заберу с собой в могилу, они уйдут вместе со мной, потому что я должен принести их ей. Но знай, что ты рос, видя их и восхищаясь ими. Сколькими горящими взглядами мы обменялись с Эленой, когда ты расспрашивал меня о них!
Выпей стаканчик, мой сын, сейчас ты узнаешь новые тайны.
Твоя мать рожала не во Франции, вопреки легенде, которую она тебе рассказала. Ты появился на свет в Венеции. Здесь раздался твой первый крик, здесь ты впервые открыл глаза. Ты – венецианец в душе, в сердце, по крови. Не знаю, помнишь ли ты, но, когда ты был маленьким, я рассказал тебе историю моей семьи. Твоей семьи. Твоих предков. Для меня было важно, чтобы в твоей душе остался след. И я признал тебя своим сыном перед властями Серениссимы.
По законам Венеции, ты носишь мою фамилию, а не фамилию матери.
Но твоя мать – это твоя мать. Я не скажу тебе ничего нового, ты и без меня знаешь, что она была не такой, как все, и ненавидела условности. Она отказывалась выходить за меня замуж, но как же я старался ее уговорить, Господи боже мой! Она боялась быть к чему-то привязанной. Хотела оставаться свободной. Ее ум был устроен не так, как у нас. Я всегда это знал. И я любил ее и люблю до сих пор такой, какой она была. В дни, которые последовали за твоим рождением, ее все больше охватывала лихорадка, она нервничала и переживала тяжелейшие приступы меланхолии. Она отталкивала меня. Задыхалась. Возбуждение от нашей встречи и от нашей любви погасло. Назревал кризис. Я знаю, что ты тоже сталкивался с таким ее состоянием, и мне всегда хотелось очутиться рядом с тобой, чтобы избавить тебя от заботы о ней. Прости меня. Моя любовь к ней, боязнь потерять ее и навсегда разлучиться с тобой были сильнее.
Однажды приехала твоя тетя Паолина. Она хотела забрать ее. И забрать тебя. Элена мне улыбнулась, поцеловала меня и вырвала тебя из моих рук. Хотя она держалась за свою свободу, но не представляла себе жизни без тебя. Ты самая большая ее любовь, но к тебе я не ревную. Она ушла, сказав: “Джорджо, мы еще встретимся”. Я думал, что умру. Мою жизнь покинули оба любимых создания. Моя женщина. И ты, мой сын. Шло время, в следующие месяцы Паолина помогала мне держаться, регулярно сообщая ваши новости. Я ни разу не приехал во Францию, никогда не предъявлял своих прав на тебя, иначе я рисковал потерять тебя, потерять вас обоих навсегда. Твоя мать была способна раствориться в пространстве. Целый год я вас не видел, а потом Элена вернулась. С тобой, слава тебе, Господи. Она приехала на карнавал. Она сообщила мне, что зарегистрировала тебя во Франции как родившегося от неизвестного отца и что ты носишь ее фамилию. Так она еще раз убила меня. Я перестал быть твоим отцом. Она заставила меня пообещать, что я никогда не расскажу тебе о том, что нас связывает. Ты не должен быть “прикован к одному определенному имени” – это ее собственные слова. По ее мнению, ты сам его выберешь, когда вырастешь. Я понял, что, если хочу удержать вас в своей жизни, я должен отказаться жить с вами, и от своего отцовства тоже, и не требовать от нее верности. Я со всем согласился, подавив муки и печаль, потому что боялся, как бы она их не испугалась. И наша семейная жизнь восстановилась на несколько недель.
Так началось наше странное существование. Вы приезжали два-три раза в год. Элена не могла обходиться без Венеции слишком долго. Вы появлялись, твоя мать приносила с собой запах других мужчин, и я старался, чтобы ее кожа пропиталась моим. А ты, мой сын, бросался в мои объятия и называл по имени. Ты ни разу не назвал меня папой. Летом, после вашего посещения Венеции, я следовал за вами, оставаясь на расстоянии, чтобы подольше посмотреть, как ты валяешь дурака на пляже или на скалах. Я довольствовался твоими улыбками, твоим смехом и словами, твоими прогулками, твоими выходками, твоей любовью к красоте и твоим итальянским, возникшим из нашей общей крови. А еще тем инстинктивным доверием, которое ты мне оказывал. Ты считал меня крестным, опытным давним приятелем, меня это смешило, но мое сердце обливалось слезами. Рассказал бы ты отцу о своем первом опыте с женщиной? Сомневаюсь! Зато мужчина, которым я был, гордился, узнав, что тебя лишила невинности венецианка! Надеюсь, мой сын, что ты посмеешься над этим воспоминанием, а я, когда о нем пишу, плачу слезами счастья и грусти.
Теперь, когда Паолина умерла, я последний из живых, кто все знает и кто это пережил. И я обязан тебе рассказать. Потом будет слишком поздно. Как я гордился тобой, узнав, что ты сражался за дом Элены! Паолина перестала сообщать мне твои новости, после того как ты его спас. Она сочла свою миссию выполненной. И она ни в чем тебе не призналась, но я уверен, что Элена на смертном одре убедила и ее пообещать, что она тебе ничего не скажет. Она исполнила ее волю и ни словом не обмолвилась о том, что знала. Они разговаривали, когда ты был у меня, приехав за последней маской для нее. Не обижайся на тетю. Главной ее задачей в жизни была забота о сестре.
В ее бумагах ты обязательно найдешь доказательства того, о чем я тебе пишу. Ты считаешь, дом, в котором ты живешь, был оплачен твоими бабушкой и дедушкой по материнской линии. Но все было по-другому. Они так никогда и не поняли картину мира твоей матери. После ее побега в Венецию родители отреклись от нее. Тебе будет больно, Лино, но постарайся вспомнить, видел ли ты когда-нибудь всех троих вместе? Я знаю, что не видел. Паолина приютила вас у себя, когда ее сын, твой кузен Альбан, только что родился. Вот почему у тебя создалось впечатление, будто вы росли вместе. Твоя мать этого не знала, но я купил этот дом для вас, чтобы она могла вести такую жизнь, какая ей нравится, принимать в нем людей искусства, которые станут ее любовниками. Сестра убедила ее, что дом купили родители в знак раскаяния, и твоя мать не стала больше ничего выяснять. Я работал всю жизнь, чтобы вы ни в чем не нуждались. Это лучшее, что я мог сделать. Тебе известно, что твоя тетя Паолина управляла “ее финансами”. Элена никогда не догадывалась о том, что я втайне делаю. В раю она заставит меня дорого за это заплатить.
Я был счастлив, что она всегда возвращается ко мне. Она любила меня за то, кем я был. Ее венецианским маскереро. Но я верю, что несмотря ни на что, я был – после тебя – ее самой большой любовью. А ты был самой большой любовью для нас обоих. На моих глазах ты рос, становился мужчиной. Когда ты уехал учиться, она часто приезжала ко мне, ища убежища в моих объятиях. Если рядом не было сына, она чувствовала себя опустошенной. Как и я, впрочем. Потому что ты все реже появлялся в Венеции. Мы с Эленой разговаривали о тебе, о твоих университетских достижениях, о твоем будущем. Знал бы ты, как она тобой гордилась.
А теперь пора поговорить о самой большой ране, которую я тебе нанес. Констанс. Я сразу заметил, как вас тянет друг к другу. Видел, как твой взгляд темнеет и в нем появляются те же проблески, что в глазах Элены. Я уверен, я знаю, что ты с этим справишься, вопреки всему, чему тебя подвергли мы, твои родители. Меня тронула робость Констанс, ее разумность, и я не стану отрицать, что мне захотелось ее защитить. Я сказал тебе тогда, что намерен уберечь ее от той боли, которую я испытал с твоей матерью, и в моих словах была доля правды. Но на самом деле правильнее было бы сказать, что я спасал тебя от нее.
Я очень быстро догадался, что ты можешь стать таким, как я, полюбить женщину навеки, даже ценой жизни. Я ни о чем не сожалею, потому что твоя мать любила меня. На свой манер, но любила. И я знаю, что там, наверху, она меня ждет. Если бы она не умерла, мы бы дошли до конца своих дней вместе. Констанс не та женщина, которая умеет так любить. Я уважаю ее такой, какая она есть, ответственной и серьезной, но в ее душе не сверкает мрачный свет. Она не могла полюбить тебя так, как ты того заслуживаешь, сын мой. Ты пугал ее. Она сама мне в этом призналась. Мы с твоей матерью оставили тебе тяжелое наследство. Ты из тех, кто умирает от любви, кто готов терпеливо ждать и чей огонь сжигает все на своем пути. Встреча с Констанс в худшие минуты твоей жизни заставила тебя поверить в безумную любовь. Моя отцовская роль состояла в том, чтобы показать тебе, что ты ошибаешься и у тебя еще будет другая любовь, вровень с твоими чрезмерными ожиданиями. Возможно, ты нашел ее? А может, и нет. В душе я твердо уверен, что ты ее однажды встретишь. Будь терпелив. Позволь ей прийти к тебе.
Я проклинал Господа за тот несчастный и ужасный случай, который свел вас. Зачем я уговаривал Констанс продолжить учебу в Риме? Когда она позвонила мне накануне свадьбы, в моей власти было вернуть ее тебе, но я не стал этого делать, я, наоборот, подтолкнул ее в объятия твоего брата – ради тебя. Я проверял силу ее чувств. Тебе будет больно об этом узнать, но я все же скажу, что она не сопротивлялась и без особых усилий и как будто даже с облегчением подчинилась моему совету. Она не была в согласии с твоей любовью. Новости, которыми она со мной время от времени делилась, подтверждали мою правоту. Я знал, какой женщиной она стала. Она благоразумна. Слишком благоразумна для тебя. Надеюсь, что однажды у тебя найдутся силы простить меня. Я должен смиренно признаться, что все последующие годы, вплоть до сегодняшнего дня, я занимался тем, что узнавал, как ты живешь. Я всегда наблюдал за тобой на расстоянии. Мне не хватало тебя в каждое мгновение моей жизни.
У меня есть к тебе просьба. Позаботься о своей тете Марии. Она заслуживает твоей любви. Она заполнит некоторые пробелы в твоей истории. У нее хранятся все документы, связанные с твоим рождением, фотографии твоей матери и наших встреч. Ты получишь доказательства того, что все рассказанное правда.
Тебе принадлежит все, что ты здесь найдешь, – мое имя, моя мастерская, мастерская моего брата, научившего тебя профессии. Я принял то, что ты никогда не станешь маскереро, но ты ведь все равно работаешь ради создания красоты. Я знаю, что ты сбережешь мое наследие.
Mi figlio, я устал. Я усну, и мне приснится, что я принимаю тебя в свои старческие объятия.
Мы с твоей матерью будем ждать тебя в раю.
Пришло время надеть последнюю маску и сказать тебе прощай.
Я люблю тебя.
Папа.
Вечером Мария бесшумно входит в мастерскую Джорджо. Она выглядит пустой. Она зовет Лино, но тот не отвечает. Она идет в глубину помещения и находит его спящим на старом матрасе, который ее брат никогда не соглашался выбросить. Он прижимает к сердцу письмо, которое точно так же держал брат, уходящий в мир иной.
Но Лино жив, он мирно спит и вызывает в ее памяти маленького мальчика, каким когда-то был.
Он вернулся в свой дом.