Лино

Ребекка думала, что я еще сплю, и я поддерживал ее заблуждение, стараясь шевелиться как можно меньше, и исподтишка поглядывал на нее сквозь ресницы. Я смогу заговорить с ней только после того, как пойму, насколько все изменилось. Ночью я не обманывал ее: то, что я переживал в ее объятиях, с ее телом, превосходило все, что у меня было раньше. Наша близость открывала мне глаза, проливала новый свет на мою историю и особенно на мою болезненную одержимость Констанс. Мне не нравилось думать о ней, когда я вдыхал аромат кожи Ребекки, ведь несколькими часами раньше я пообещал принадлежать только ей. Мне не хотелось пачкать то, что мы с ней разделяем, всю ту чистую и осознаваемую красоту. Но это было сильнее меня. Мы отдавались друг другу, и это неминуемо отсылало к тому опыту, который я всегда считал самым мощным. Всю свою жизнь я полагал, что только Констанс способна привести меня в такое состояние, ни одна женщина не сможет потрясти меня так же. Все эти годы мои многочисленные любовные приключения были лишь игрой, приятным способом забыться и терпеливо переносить страдания. Благодаря яркости тех чувств, которые я испытал с Ребеккой, до меня дошло, что на протяжении двадцати лет я отчаянно любил не Констанс, а память о нашей встрече и о нашей ночи любви в Венеции, о наших клятвах юных романтиков и моих утопичных мечтаниях. Я был безумно, болезненно влюблен в эту иллюзорную любовь. Я был настолько отравлен, что закрывал глаза на то, что мне не нравилось, ранило, раздражало или вызывало досаду. Что бы ни делала и ни говорила Констанс, она должна была оставаться безупречным ангелом, с которым я встретился в наихудший момент своей жизни. Я должен был ее идеализировать, невзирая ни на что, не позволяя себе увидеть, что мои чувства – это карточный домик, готовый в любой момент обрушиться. Мне было необходимо за что-то уцепиться. Я был болен любовью. Мне было страшно признаваться себе в этом, но я все же понял, что в конечном счете не похож на свою мать. И кое-кто заметил это раньше меня.

С нашей первой встречи Ребекка освобождала меня от моего прошлого, излечивала от пожирающей болезни, открывала возможность сопротивляться тому, с чем я всегда отказывался бороться и что не хотел принимать. В отличие от нее, я знал последний отрезок пути, на который она меня увлекла. Мне будет трудно, но благодаря ей я чувствовал себя достаточно сильным, чтобы заново пережить то, что двумя годами раньше добило меня. И, быть может, я стану свободным, если расскажу ей все. И смогу признать себя тем, кто я есть. Наконец-то.

Я теснее прижался к ней и наслаждался ее теплом, нежностью, ароматом, кожей, от которых не мог оторваться. Во власти Ребекки было вызвать у меня такую любовь, которая раньше не была мне знакома. Если эта женщина захочет, она сможет сделать меня лучше, и этот новый человек сумеет ужиться с тем, что его терзает. Но я не повешу на нее этот груз, ведь она сама пытается справиться со своими муками. Я не попаду с Ребеккой в ту же ловушку, что с Констанс. Для этого я ее слишком уважаю. Ребекка заслуживает лучшего, чем мое безумие, моя погоня за красотой и совершенством, которая рискует превратиться в нездоровую, навязчивую идею. Ей уже удалось исправить меня, поскольку я знал, что отпущу ее и не буду ничего ждать от нее – ни обещаний, ни признаний. Бесценно уже то, что я пережил с ней, и оставшееся нам время, которое мы проживем вдвоем. Два дня, две ночи. Мы сумеем прочувствовать каждое мгновение, и я пообещал себе, что окончание моей истории не отравит их.

Теперь я был готов показать ей, что проснулся. Я приподнял голову и увидел, что она прогружена в мысли, которые мне не угадать.

– Здравствуй, – прошептал я.

Она удивленно посмотрела на меня. Я осторожно погладил ее по щеке, она блаженно зажмурилась.

– Ты как?

– Хорошо, – ответила она.

Меня ее ответ не убедил.

– Ты уверена? Я немного понаблюдал за тобой, ты такая серьезная… Как будто озабочена.

Она потянулась ко мне и нежно поцеловала.

– Не обижайся на меня… То, что произошло между нами, наверное, логично, но все равно сбивает с толку.

Я поцеловал ее в ответ.

– Согласен. Но ты не жалеешь?

Беспокойство, прозвучавшее в моем голосе, было не скрыть.

– Нет, конечно же, нет! И я, пожалуй, только в этом и уверена… Проснуться в твоих объятиях, открыть глаза и увидеть, что ты спишь рядом, ощутить себя свободной, стать самой собой и не чувствовать вины, хотеть тебя снова и снова и быть в окружении Венеции… все смешалось в моем сердце, в моих мыслях, как это было с нашей самой первой встречи. Я больше не знаю, где я – в реальности или в своих фантазиях…

– Вижу, мы оба задаем себе множество вопросов! – засмеялся я.

Она тоже засмеялась и прижалась ко мне.

– Как насчет кофе? – чуть позже предложил я.

Она кивнула.

Когда я вернулся к ней, она сидела, прислонившись к спинке кровати и закутавшись в простыни. Я сел рядом. Сделав несколько глотков, она уткнулась лицом в мое плечо, ее движение было импульсивным, естественным. Я коснулся губами ее волос. Каждая минута рядом с ней была на вес золота. Благодаря ей я узнавал, что красота может быть простой, и именно за такой красотой я всегда гнался, но не желал это признать. И я вновь понимал, на кого я похож. Сколько времени потеряно зря!

– Все эти маски принадлежали твоей матери? – спросила она.

– Половина ей, половина мне. Она дарила мне по одной каждый год. Все их сделал для нас Джорджо.

Она выпрямилась, явно удивившись.

– Погоди, ты хочешь сказать, что некоторые из тех, что висят на стене, она подарила тебе, когда ты еще был ребенком?

– Да, а в чем дело?

– Они довольно страшные!

– Ты находишь? Они никогда меня не пугали, я вырос с ними, как и с венецианским волшебством и тайной. А потом настал день, когда она решила, что я достаточно взрослый, чтобы выбирать самому. И я продолжил выбирать темные маски…

Она отодвинулась и села, скрестив ноги, напротив меня. Она была такой красивой, такой естественной и совсем не стеснялась. Она была легкой, и мне подумалось, что у нее давно этого не было. Я был счастлив и горд тем, что смог вернуть ей чувства.

– А почему? Тебе не хотелось света? Радости? – занервничала она.

– И то и другое было у меня дома с матерью, с ее друзьями, людьми искусства, которые занимались мной и воспитывали вместо отца, потому что его у меня не было.

Судя по всему, я ее не убедил.

– Ребекка, карнавал, маски, костюмы позволяют тебе стать кем-то другим, выдать себя за того, кем ты не являешься. И еще они могут дать тебе возможность изучить твою темную, запретную сторону… Ты на несколько часов убираешь все различия, отодвигаешь в сторону свои проблемы, забываешь, кто ты такой и сбрасываешь с себя ответственность, ты чувствуешь себя свободным, твое сердце громко бьется, тебе страшно, ты ищешь удовольствия, не задумываясь о последствиях, потому что это не ты… Все риски берет на себя маска.

– И ты это делал?

– Да, – с гордостью ответил я. – Начиная с определенного возраста, с пятнадцати или шестнадцати лет, она решила, что мне пора проживать мой карнавал так, как я этого хочу.

Она засмеялась и бросила на меня многозначительный взгляд, догадываясь, что у меня было немало приключений. Потом к ней вернулась некоторая серьезность и еще больше любопытства. Она словно была зачарована венецианской историей, всеми ее тайнами и свободой.

– Какие-то из них ты любишь больше других?

– Да, белые маски баута, как в семнадцатом веке, те, что не позволяют ничего угадать. Нужно вооружиться терпением, чтобы узнать, кто за ними прячется. Они даже меняют тембр голоса. Мне нравится их таинственность.

– Загадки… это твоя стихия…

Я был рад, что у нас есть общее воспоминание, общая забавная история. Меня охватило неодолимое желание, доказывающее мне, что благодаря Ребекке я готов принимать себя таким, каков я есть. Я отставил свою чашку на ночной столик и забрал у нее недопитый кофе. Потом выпрыгнул из кровати.

Сколько масок у Ребекки? Писательская, естественно. Маска той среды, в которой она должна вращаться. Маска, которую она предъявляет мужу. Но соответствовали ли они ей самой? Я в этом сомневался. Иначе сегодня она не оказалась бы здесь. Свою маску она пока не нашла. Ту, которая бы ей подходила. Я просмотрел поочередно все маски коллекции, время от времени поглядывая на нее. Она растерянно наблюдала за мной, пробуя угадать, что я задумал. Я ей загадочно улыбнулся.

– Что ты делаешь?

– Выбираю ту, которую хотел бы надеть на тебя.

Она покачала головой, я не обратил на это внимания и продолжил выбирать.

– Не может быть и речи о том, чтобы ты надел мне маску, Лино!

Я небрежно отмахнулся от ее возражения. А потом сделал выбор. Остановился, понятное дело, на Коломбине… Мастерице плести любовные интриги. Маска, которую я нашел для Ребекки, была черной, обтянутой тонким элегантным кружевом, невероятно чувственной и таинственной. Да, Ребекка солнечная женщина, но хватит ей сражаться со своей темной стороной. Пора найти маску, которая похожа на нее. Я снял Коломбину со стены и подошел к ней. Она выкатила глаза.

– Я не надену маску, которая принадлежала твоей матери! Я – не она!

Мне ее протест показался забавным, и я пожал плечами.

– Успокойся, в моем желании надеть на тебя маску нет ни грамма извращения, я не смешиваю тебя с ней! У меня, конечно, с головой не полный порядок, но не до такой степени!

Она расхохоталась.

– Уфф, – выдохнула она. – Гора с плеч! Но это ничего не меняет, я отказываюсь ее надеть, это было бы неуважительно.

Ребекка еще больше растрогала меня, если такое вообще возможно.

– Этим своим ответом ты только что его завоевала, я имею в виду ее уважение… Я достаточно хорошо ее знаю, чтобы не сомневаться: она была бы рада увидеть тебя в ней. Но если уж хочешь знать все, она ни разу не надевала эту маску. Как и ни одна из женщин, с которыми я в жизни пересекался, честное слово… Мне такое в голову не приходило, пока не появилась ты… Не знаю, нуждаешься ли ты еще в доказательствах того, что я с тобой и только с тобой, но если нуждаешься, то вот такое доказательство. Я тебе уже говорил, что ты бы очаровала мою мать… И, я думаю, Джорджо гордился бы тем, что ты ее носишь.

Ребекка недоверчиво нахмурилась, а я посмотрел на нее, давая понять, что сейчас не время обращать внимание на то, почему именно в данный момент и таким тоном я упомянул маскереро. Она кивнула. Я подошел к ней.

– Итак, нас трое желающих, чтобы ты была в ней. Согласишься?

– Действительность или фантазии? – растроганно спросила она.

Я сел рядом и погладил ее по щеке.

– Мне хотелось бы встретиться с тобой на повороте к одному из венецианских мостов, в разгар ночи… Чтобы ты ничего обо мне не знала, а я ничего не знал о тебе… Мы уже много дней существуем вне реальности… Давай так и продолжать до самого конца этого романа.

Она прикрыла глаза в знак согласия. Я зафиксировал на ней маску и завязал ленту на затылке. Через несколько секунд она привыкла к своему второму лицу и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд выделялся на черном фоне так ослепительно, что его было трудно выдержать.

– Если бы ты меня там встретил, что бы ты сделал?

– Я запер бы тебя в пустом дворце, где ведется ремонт, – так я был бы уверен, что нас никто не прервет.

Я потянулся к ее губам: Коломбина была выбрана не без задней мысли, рот в этой маске доступен. Она развернула простыню, в которую куталась. Неважно, где мы находились – в романе или в реальности, Ребекка все равно становилась свободной от всего венецианкой моей мечты и моих эротических фантазий. Наша любовь была еще ярче, чем вчера, значения не имело ничего, кроме того, что мы проживали, ничего, кроме наших ласк, поцелуев, наших ищущих друг друга тел, которые дополняли и пожирали друг друга. Я погрузился в нее, в ее вздохи, ее стоны удовольствия.

Позже, когда мы проснулись, я заметил, что она позаботилась о маске – положила ее на ночной столик.

– Ты уже бывала в Венеции? – Ей бы очень подошел этот город, она бы смогла сыграть там свою роль.

– Нет…

В моем вздохе смешались разочарование, надежда и грусть.

– С кем бы я могла туда поехать сейчас, если не с тобой? – подхватила она.

Я лег на нее, сжал в объятиях и поцеловал. Оторвавшись от моих губ, она обхватила мое лицо ладонями.

– Но благодаря тебе, благодаря тому, что мы с тобой пережили, я дотронулась до Венеции кончиками пальцев, и этого у меня никто не отнимет. А что будет в будущем, неважно…

Выбрала ли она эти слова сознательно или так получилось, но реальность обрушилась на нас и, не произнеся ни слова, мы выбрались из постели. Ребекка впервые застеснялась, собирая одежду, разбросанную по всей комнате. Одевалась она молча и отводя от меня глаза. Я тоже не знал, что ей сказать, и у меня было только одно желание: вернуться к той истории, которую мы сейчас создавали.

Направляясь к выходу, она обернулась ко мне:

– Ты когда-нибудь поедешь в Венецию?

– Понятия не имею, – честно ответил я.

– Как это грустно… – Она огорченно склонила голову набок.

Как ей удавалось так легко вытаскивать на свет мое малодушие, мои слабости?

– Мне осталось поделиться с тобой последней главой… Однажды я туда возвращался…

Она изумленно распахнула глаза:

– Когда?

– Почти два года назад…

– Это и вызвало окончательный разрыв с Альбаном и Констанс?

Ревность, которую я различил в ее голосе, когда она произносила это имя, польстила моей гордыне и одновременно огорчила меня: получается, она полагала, что для меня имя Констанс – единственное в мире. Я не мог позволить Ребекке считать себя менее значимой для меня. Я подошел к ней.

– Ты права, но там случилось кое-что более важное, что произвело во мне полный переворот… Я должен тебе рассказать, объяснить. Неважно, используешь ли ты это в своем романе, я хочу, чтобы ты знала… Так ты поймешь, кто я такой на самом деле…

– Не стану больше выспрашивать тебя ради романа…

– Поверь, я сам хочу, чтобы ты услышала из моих уст все подробности без искажений и утаиваний… Ты станешь первой, кому я все открою… Мне это необходимо… К тому же мы, я думаю, вернемся к нашим привычкам.

Она озадаченно приподняла брови. Я засмеялся и обнял ее.

– Когда ты захочешь и почувствуешь, что готова, приходи ко мне в мастерскую. Для меня важно, чтобы ты в последний раз оказалась там, рядом со мной, на твоем табурете, и выслушала рассказ о моих проблемах…