Ребекка

Смотреть в зеркало заднего вида я себе запретила. Я уехала только из-за детей. Фантина и Оскар должны меня увидеть, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Они заставили меня пообещать, что я сегодня вернусь. Положение, в которое я сама себя загнала, беспокоило их сильнее, чем я полагала. Впрочем, ничего удивительного. У них на глазах я проваливалась на дно пропасти, а потом честно рассказала, что мы с их отцом вот-вот расстанемся. И я запретила говорить Эстебану, что собираюсь писать роман. И вот я осталась у мужчины, о котором им ничего не известно, и казалась им недоступной. Они были правы. Я перестала быть той, кого они знают или кого знали раньше. Поэтому только они могли вытащить меня отсюда.

Весь вчерашний вечер я постоянно думала о Лино, закрывшемся в доме по другую сторону двора. Я справилась с порывом постучаться в его дверь и спросить, как он себя чувствует. Он не попытался удержать меня, когда я сообщила, что оставляю его в покое, но я догадывалась, что ему плохо. Он заново переживал ужасные моменты своей жизни, отголоски которых заставляли его страдать по сей день. И эти страдания я ему навязывала ради того, чтобы восполнить собственную нехватку вдохновения. Я без всякого аппетита сжевала кусок хлеба с ветчиной. Регулярно подходя к окну, я проверяла, не замечу ли его в доме. Дважды мне удалось различить его силуэт. Он вроде бы расхаживал по гостиной. Чтобы избавиться от тягостных мыслей, я открыла ноутбук и приступила к обработке того, что он мне недавно доверил. Слова легко нанизывались одно за другим, словно стремясь как можно быстрее дать жизнь тексту, но мне пришлось остановиться из-за наплыва чувств. Теперь я его знала, я вошла к нему, хоть и находилась на расстоянии, – именно это поменялось по сравнению с работой над первой главой. Я жила у него и могла наблюдать за ним сколько угодно. И я страдала из-за него. В моем мозгу ярко вспыхивали картинки: двадцатипятилетний Лино наедине со своей печалью и яростью. Я восставала против этого, против той несправедливости, которую ему пришлось пережить. В конце концов я легла, оставив ноутбук рядом. По глупости я ожидала, что удобство и мягкость постели установят между нами дистанцию и позволят мне вернуться в роль романистки. Мне пришлось быстро отказаться от этой надежды. Два часа подряд я ворочалась с боку на бок и наконец заснула, но во сне видела только Лино. Я стремилась с головой погрузиться в его историю и получила, что хотела. Первое, что пришло мне на ум сразу после пробуждения, было: “Не хочу уезжать”. Но у меня не осталось выбора. Ради детей я на время избавлюсь от взвинченности, охватившей меня, когда мы долго глядели в глаза друг другу перед моим отъездом.

Дорога домой показалась мне нескончаемой; я не прекращала размышлять о том, что за это время произошло.

Наконец-то я добралась и долго стояла перед дверью квартиры, не решаясь ее открыть. Что я здесь делаю? Мне совсем не хотелось возвращаться к повседневности и было страшно снова погружаться в серость своей жизни. На счастье, рядом со мной были дети. Они обещали, что мы поужинаем вместе.

Фантина и Оскар пришли вдвоем в самом начале вечера. Мы сразу сели за стол, и они приступили к допросу.

– Ну что, мама? Как дела?

– Лучше расскажите мне, как провели эти два дня!

Я пыталась выиграть время. Они откликнулись на мое предложение с энтузиазмом, и я совершенно не удивилась, узнав, что их приятели устроили в нашем доме базовый лагерь. Я это сразу поняла по состоянию, в котором нашла квартиру. Я изо всех сил старалась слушать их с вниманием. Однако это было трудно, и я не воспринимала ничего из того, что они мне объясняли. У меня не было другого желания, кроме как закрыться в кабинете и вернуть себе Лино или, скорее, его историю.

– А ты как, мам? Дело движется?

– Да, – ответила я после секундной успешной попытки вернуться в реальность. – Было очень интересно, мы долго проговорили с…

– То есть ты теперь можешь писать свой роман?

– Мне еще надо будет туда вернуться. Понадобится время, чтобы задать ему вопросы… Вы же знаете, я впервые пишу по такой схеме, так что приходится продвигаться на ощупь.

– Ты надолго поедешь?

– Понятия не имею, – искренне ответила я.

– А кто он такой, это тип? Расскажи нам о нем! Что у него за история, которая так тебя увлекла? – загорелась дочка.

– Ладно, Фантина, хватит! Помолчи! – заворчал ее брат. – Меня вот интересует его работа! Ты говорила, что он специализируется на истории искусств? Это правда? Какой период?

Под градом их вопросов я съежилась на стуле. Я должна хоть чем-то поделиться с ними, даже если это еще больше обеспокоит близнецов. Их надо умиротворить, однако я хотела сохранить Лино и его историю для себя одной. Во мне жило сильное чувство собственности, и меня не отпускала потребность возвести вокруг Лино защитную стену.

– Э-э-э… что-то многовато вопросов, любимые… Если кратко, Лино – одинокий человек, увлеченный работой реставратора… Я подозреваю, Оскар, что ему ближе всего итальянское Возрождение… Что до его истории, я пока в самом ее начале… Когда он был чуть старше вас, ему довелось пережить столь же необыкновенную, сколь и краткую любовную страсть… Вскоре он потерял и мать, и ту самую женщину… что, похоже, наложило отпечаток на всю его жизнь… Ну вот, пока что мне больше нечего вам рассказать.

Дети застыли, изумленно уставившись на меня. Я легко догадалась об их реакции. Они не увидели во всем этом ничего необыкновенного, такого, что могло бы привести меня в подобное состояние.

– Слушайте, я знаю, что в моем кратком пересказе история кажется лишенной всякого интереса, но я чувствую, что потом последует много других событий. Поэтому-то я и должна продолжать.

Они синхронно пожали плечами; я их не убедила. Мне нужно было, чтобы они прекратили меня расспрашивать.

– Ладно, а вы? Договорились с папой? Когда едете в Мадрид? Он, наверное, заждался?

Фантина взяла на себя изложение их плана. Оба они устроили так, что смогут пропустить занятия без неприятных последствий. Дочка сослалась на возможность изучения работы мадридского архитектурного бюро, а Оскар объяснил, что хочет рассмотреть во всех деталях несколько картин из Центра искусств королевы Софии.

– На сколько вы едете?

– На целую неделю!

– А что об этом думает папа? Он же говорил о выходных, у него работа, ну, я так себе это представляю. Он не сможет вами заниматься…

Он уехал почти две недели назад, и мы с тех пор ни разу не разговаривали. В последние двое суток я не вспоминала о нем и не скучала по нему. С другой стороны, в том, что дети поедут к нему без меня, не было ничего нового, но принять это оказалось тяжеловато. По моим ощущениям, это как-то слишком – я знала, какой привлекательной может стать для наших детей родная страна Эстебана. А вдруг они не захотят возвращаться? Я ведь нуждалась в них, чтобы вернуться к действительности, к исполнению своих обязанностей.

– Вот-вот, мама, мы думали, не сможешь ли ты с ним поговорить… Сказать, чтобы он не волновался, ты же нас оставила на два дня, и это доказывает, что мы справляемся сами и ему не придется с нами возиться! Мы уже взрослые!

– Фантина, позволь тебе напомнить, что ты сказала в школе, будто едешь к нему на стажировку. Да он и сам будет в восторге от возможности всюду брать тебя с собой.

Дочка торжествовала.

– Тебя не огорчает, что мы оставим тебя так надолго? – забеспокоился Оскар.

– Не переживайте из-за меня… К тому же я смогу со спокойной душой поехать к Лино.

У меня будет неделя свободы; целую неделю они не будут требовать моего срочного возвращения. Я точно знала, что, едва приехав в Мадрид, они перестанут так сильно тревожиться, а я смогу полностью погрузиться в работу, с которой неизвестно как справиться.

Они снова обменялись недоуменными взглядами, и я решила остановить их еще до того, как они позволят себе какие-нибудь замечания.

– Ладно, пора браться за дело.

Через пятнадцать минут со стола было убрано, кухня приведена в порядок, и я пожелала детям спокойной ночи.

– Сладких снов вам, дорогие, и не волнуйтесь, я позвоню папе.

– Ты расскажешь ему о своей задумке? – поинтересовалась Фантина.

У меня не осталось выбора. Я не могла и дальше требовать от детей, чтобы они молчали, защищая меня. Защищая от чего, кстати?

– Конечно, я как раз собираюсь!

Я нежно поцеловала их и сбежала в кабинет.

Сладкое безумие

Чтобы понять отчаянную погоню Лино за совершенством и красотой, нужно было вернуться к истокам. Точнее, к той женщине, с которой все началось. К его матери. Прекрасной, изумительной Элене.

Она родилась в середине пятидесятых, на несколько минут раньше своей сестры, в самой что ни на есть традиционной семье. Но Элена всегда была особым ребенком. Родители очень скоро стали называть ее маленькой артисткой. С самого раннего возраста она горячо полюбила музыку, живопись, танцы, историю. Но самой ее большой страстью стала Венеция. Ее мифы. Ее величие. Ее упадок. Ее персонажи. Интриги. Художники. Обычаи. Маски. Ее карнавал. Впрочем, Элена не желала соглашаться с тем, что его больше не существует. Она хотела, чтобы карнавал семнадцатого века восстал из пепла. Она изучала все книги о Серениссиме[21], которые ей удавалось раздобыть. Остальное ее не интересовало. Она была так увлечена Венецией, что потребовала, чтобы ее теперь называли не Элен, а Элена. И заново окрестила свою сестру-близнеца, сделав из Полин Паолину. Она прогуливала школу, чтобы играть на фортепиано и на скрипке, писать картины или делать себе костюмы и маски. Она была свободным электроном, и никто не мог задать ей направление. Пока она не стала подростком, родители посмеивались над чудачествами дочки и пытались удержать ее на относительно правильном пути. Но по мере взросления у Элены стали случаться мрачные периоды. Она переходила от бурного возбуждения к глубокой меланхолии. Разнообразные увлечения стабилизировали ее настроение, тем не менее окружающие были бессильны перед хворью, которая грозила ее разрушить. Только сестра умела успокоить Элену, когда у той начинались тяжелейшие приступы ярости или тоски.

В двадцать четыре года Элена исчезла, растворилась в пространстве при поддержке Паолины, у которой не было ни малейшего желания вести себя так же эксцентрично и участвовать в затеях сестры. Она, однако, была готова на все, чтобы помочь экстравагантной близняшке почувствовать себя счастливой. Поэтому она придумала план, позволяющий Элене безболезненно исчезнуть. Паолина раздобыла для нее немного денег и нашла, где сестре остановиться, пока она не доберется до пункта назначения. Элена отправилась в путь. Родители искали ее несколько месяцев, но так и не нашли, поскольку, стоило им приблизиться к цели, Паолина запутывала их и сбивала со следа.

Элена появилась дома спустя два года, сияющая, пританцовывающая, нарядная. Она познакомилась с художниками, побывала моделью и музой, активно участвовала в возрождении венецианского карнавала. Она даже побывала на его закрытой генеральной репетиции. Первый публичный карнавал планировалось провести в следующем, 1980 году! Элена очень рассчитывала попасть туда. Вот только вернулась она не просто так, а с округлившимся животом. Родители с трудом переварили эту новость, тем более что Элена не могла сказать, кто отец ребенка, которого она ждет, и, если честно, ей было на это наплевать. Только растущее в ней маленькое существо имело для нее значение.

Ей повезло, что родители были людьми богатыми и подарили своей дочери место, где она могла жить по собственному разумению и воспитывать ребенка так, как считает нужным. Они утратили всякую надежду на то, чтобы вернуть ее на путь истинный. Из этого путешествия, о котором они так ничего и не узнали, Элена вернулась зрелой женщиной. Она научилась управлять своими сменами настроения и осознала ответственность, лежащую на ней теперь, когда она собиралась стать матерью. Она гарантировала родным, что будет заботиться о ребенке, которого уже безумно любила. При этом она не намеревалась отказываться от своей страсти. За последние месяцы Элена многому научилась и завязала полезные отношения. Она сообщила родным, что станет агентом художников и музыкантов и будет таким образом зарабатывать деньги на содержание младенца. У Элены не было таланта к какому-то определенному виду искусства, но она понимала творческих людей, восхищалась ими, любила ими заниматься и к тому же умела при необходимости ставить их на место. Она хотела их поддерживать. Мечтала о создании условий, в которых сможет принимать своих подопечных и растить ребенка. Элена всегда любила природу, поэтому выбрала сельский дом, рядом с которым находились амбар, конюшня и большой участок с фруктовыми деревьями и огородом: предполагалось, что они будут их кормить. А еще раскинувшиеся до горизонта поля лаванды и оливковые рощи. Предел везения: Паолина жила на холме напротив этой усадьбы. Сестрам было легко связываться друг с другом, они даже могли обмениваться через долину световыми сигналами. Паолина тоже не сидела без дела, пока Элена отсутствовала. Она познакомилась со славным, хоть и слишком скучным на вкус сестры, парнем, который ее полюбил. И главное, озаботился тем, чтобы сделать ей ребенка. Они стали мамами одновременно. Паолина предложила заняться финансами своей сестры, обладательницы досадной способности швырять деньги на ветер.

Лино появился на свет в этом доме в 1979 году. Он рос в атмосфере сладкого безумия, среди нескончаемой круговерти творцов, которые приезжали к ним работать и любили его мать. У Лино не было отца, но было множество пап. Приближающиеся к Элене мужчины знали, что должны установить особый контакт с ее сыном, если они надеются завоевать ее симпатию, и притворяться при этом не стоит даже пробовать. Элена обладала шестым чувством и сразу определяла тех, кто демонстрировал псевдоотцовскую привязанность к ребенку. Но Лино был так же обаятелен, как его мать, так что ему не составляло труда вызвать к себе любовь. Живущие в доме мужчины осыпали его нежностью, но при этом не отказывались и воспитывать его, отчитывать и направлять, растя из него мужчину. Однако во всем, что касалось сына, последнее слово всегда оставалось за Эленой.

В этой обстановке она обрела равновесие, лелеяла сына и делала то, что ей нравилось – поддерживала людей искусства. Но, главное, она была свободна. Паолина родила сына через несколько месяцев после Элены. Близняшки ухитрились дать жизнь двум почти близнецам. Лино и Альбана воспитывали как родных братьев.

Элена и Лино регулярно бывали в Венеции, она не могла долго обходиться без Светлейшей. Ее сын тоже обязательно должен был узнать этот город. Элена хотела, чтобы Лино напитался его безумием, магией, тайной. Когда они оставались дома, Альбан проводил время с ними. Этому мальчику, гораздо более сдержанному, чем кузен, в котором жизнь била через край, нравилось иногда приобщаться к свободному и праздничному духу, хотя рядом с Лино он чувствовал себя не в своей тарелке. Он заставлял себя следовать за кузеном, как его мать заставляла себя следовать за сестрой. Каждое лето они все вместе отправлялись на побережье Адриатики. Правда, Элена и Лино обязательно по дороге заезжали на несколько дней в Венецию. Разве Элена могла упустить возможность погрузиться в вибрацию Светлейшей?

Позже Элена занялась художественным и историческим воспитанием сына и племянника. Она обладала блестящим педагогическим талантом. У обоих мальчишек развилась та же страсть, что у нее. Чтобы радовать мать, Лино усердно учился в школе, коллеже и лицее, он хотел поступить в одно из знаменитых учебных заведений, чтобы, как мать, служить искусству, и чтобы она им гордилась. С Альбаном получилось по-другому. Он был прагматичнее кузена, одолеваемого фантастическими идеями матери. Он собирался добиться успеха, но не стремился к блеску, осознавая, что не наделен таким даром обольщения, как Лино, и не притягивает к себе, как тот, яркий свет. Искусство и история оставались его любимыми областями, он следовал тем же путем, что Лино, но знал, что всегда будет оставаться в тени брата.

При кажущемся спокойствии Элена всю жизнь ни в чем не знала меры. Она пила, курила, забывала о сне и отдыхе, забывала заботиться о себе. Чем старше становился Лино, тем заметнее это проявлялось. Она стала еще более неуправляемой, когда сын уехал учиться в Париж. Его не было рядом, и к ней вернулась былая одержимость. Она больше не останавливала себя и сжигала все свои ресурсы. Искала веселья в вечеринках, алкоголе, карнавалах, которые длились гораздо дольше, чем их официальные сроки. При каждом приезде к ней Лино замечал, что глаза матери все сильнее заволакивает туман. Элена худела, почти ничего не ела, утратила свои роскошные формы и начала кашлять. Тело постепенно предавало ее, и вскоре все закрутилось очень быстро. Ничто не могло замедлить саморазрушение Элены. Паолина бросилась к ней, пытаясь как можно дольше оберегать Лино. Ведь совсем скоро ее племянник осиротеет.

Когда Элена увидела явившегося к ней мертвенно-бледного сына, она поняла, что это конец. Но она боролась и громко возмущалась. Она не хотела умирать в Провансе. Собиралась уйти из жизни в Венеции и злилась на то, что ей не хватает сил на эту поездку. Она сделала все, чтобы взять себя в руки, когда Лино объявил, что возвращается в Париж сдавать оставшиеся экзамены. Когда он снова приедет, она попросит его о прощальном подарке – пусть он сопроводит ее туда в последний раз.

Чтобы она умерла рядом с лагуной.

Почва уходит из-под ног

Прованс, 2004 год

Лино наклоняется над холодным лицом и телом матери. Он расправляет складки tabarro, теперь он спокоен – она больше не мерзнет. Показывает ей маску, которую принес, и ее губы снова складываются в улыбку. Когда он вернулся из Венеции, она почти не могла говорить. За двое суток ее состояние резко ухудшилось. Ее глаза наполняются слезами гордости, когда она видит, что в душе сына живет то же безумие, что и у нее. Она уходит из жизни, а он тихонько рассказывает ей о Венеции, Джорджо, Констанс, о своей только что изменившейся жизни, а она сжимает его ладонь изо всех оставшихся сил и шепчет: “Будьте счастливы здесь вдвоем”. Поняв, насколько она устала бороться, он обещает ей, тоже шепотом, что будет достойным сыном. Для этой женщины сын составлял всю ее жизнь, она любила его больше всего, больше того, что дозволено, никто не смог бы представить себе мощь ее материнской любви.

Спустя два дня она смирилась и перестала сражаться. И тогда она нашла в себе последнюю каплю жизни, чтобы погладить сына по щеке. Лино ощутил всю ее любовь, а потом ее рука грациозно опустилась. Лино потерял мать, свой ориентир, свое безумие. В ту же секунду он стал мужчиной, так же, как стал им, когда всю ночь владел Констанс.

– Лино, пора, – шепчет ему Паолина.

Он знает. Целует лоб матери в последний раз, потом берет маску, созданную Джорджо с любовью и желанием, и закрывает ею прекрасное лицо матери. Она не родилась в Венеции, но умрет венецианкой. Он отшатывается, освобождается от объятий тети и Альбана. Он должен быть сильным, потому что знает: он остался один, несмотря на то что окружен близкими. Он так и будет одиноким, пока не найдет Констанс. Крышка гроба опускается над телом матери.

Церемония проводов Элены в ладу с ее образом. Лино проследил, чтобы каждый пришедший соблюдал ее последнюю волю. В своем прощальном путешествии Элена должна быть окружена искусством и красотой. Ее друзья, любовники, все, кто смог приехать, соперничают в проявлении эксцентричности. Несмотря на с трудом сдерживаемые слезы, он улыбается, как будто присутствует на одном из самых прекрасных карнавалов в жизни матери. Ее провожает барочная музыка Люлли, которую исполняют те, кто всю жизнь хранил верность Элене. Планы и желание поскорее снова встретиться с Констанс помогают Лино держаться вопреки пожирающему его горю. Констанс стала его наркотиком, его центром тяжести. С тех пор как он ее покинул, ему трудно сохранять равновесие.

Весь остаток дня и вечер Лино держится в стороне, наблюдает, фиксирует, отстраняется от всех проявлений любви и заботы. Он способен вытерпеть только внимание Альбана. Брат волнуется за него и не скрывает этого:

– Ты меня пугаешь. Мы здесь, рядом.

– Ты ошибаешься, я один.

– Прошу тебя, позволь нам помочь тебе.

Ответом становится молчание Лино, поэтому Альбан делает все, чтобы вернуть его к действительности.

– Я уладил со Школой, ты сможешь сдать экзамены позже, они не хотят, чтобы ты выбросил на помойку все свои достижения, ты же лучший.

Лино кладет ладонь на шею кузена. Потом ухмыляется. Все эти подбадривания и ухищрения на него больше не действуют. Он намерен насладиться каждой каплей свободы, которой наполнила его мать.

– Я туда не вернусь, моя жизнь находится не там, Альбан. Самый одаренный, самый спокойный, самый уравновешенный, самый знающий – это ты.

– Не болтай глупости, Лино! Не сходи с ума!

– Ничто не заставит меня передумать, я уеду как только смогу. Ты потом поймешь, что я нашел наилучший повод отказаться от профессии хранителя, сбежать от работы, которая в конце концов мне бы наскучила. А ты добьешься успехов. Я уверен, что ты займешь место среди знаменитостей… Я буду жить в искусстве по-другому.

Ему совсем не хочется рассказывать Альбану о Констанс. Кузен не поймет. Он его любит, но брат слишком зауряден, чтобы осознать важность того, что поддерживает жизнь Лино и владеет ею после поездки в Венецию. К тому же он хочет пока сохранить Констанс в тайне. Только мать знает о ее существовании, и это идеально соответствует мощи их истории.

Уже назавтра Лино сталкивается с реальностью. На него обрушивается настоящая буря. Он узнает о долгах матери. Даже для Паолины, управлявшей ее счетами, огромные траты сестры, сделанные за ее спиной, становятся неожиданностью. Лино не может на нее обижаться, она помогла множеству людей искусства, поддерживала тех, кто теперь известен во всем мире. Она трудилась ради расцвета их творчества, ради красоты, и она поступала правильно. Если бы Лино увидел ее сейчас, он попросил бы ее продолжать свою работу, не задумываясь о будущем. И напротив, он начинает ненавидеть некоторых ее бывших подопечных, самых успешных из них. Ни один не предложил ему поддержку. Все находят предлог, чтобы поскорее повесить трубку, или оправдания, чтобы не возвращать хотя бы малую долю субсидий, которые мать выплатила им, помогая достичь вершин. Он обещает однажды поквитаться с ними, отомстить в память о матери. Во время встречи с консультирующим его нотариусом, который в силу возраста смотрит на него свысока, он яростно взрывается. Никто, начиная с него самого, никогда бы не заподозрил его в способности на такую реакцию. Этот человек осмелился предложить ему продать принадлежавшую матери недвижимость. Место, сделавшее ее счастливой, место, где Лино родился и рос. Он категорически отказывается. Абсолютно все, то есть Альбан и Паолина, объясняют ему, что у него нет другого выхода.

Дни идут, Лино борется, ищет решение. И принимает единственно разумное и ответственное, которое должно раздавить его: он продает участки вокруг имения, фруктовые сады, где мать любила прогуливаться и собирать созревшие плоды. Он определил для себя границы. Никогда не покушаться на дом, на конюшню, куда мать селила своих подопечных, и на мастерскую, бывший гараж, где те занимались творчеством. Но для улаживания формальностей требуется время, много времени, и это время отдаляет Лино от Констанс. Тоска по ней с каждым днем гложет его все сильнее. Он чувствует, как замыкается. У него ни на кого не хватает терпения. Все его существо вопит о стремлении к Констанс – только в ее власти успокоить его.

Он пытается ей писать, начинает, но не заканчивает письма. Слова кажутся ему пресными, нелепыми и не на высоте его чувства. В минуты слабости и отчаяния он готов позвонить в мастерскую Джорджо и поговорить с ней, услышать ее голос, ободрить ее, объяснить, что он переживает. Но это кажется Лино слишком банальным, поэтому он молчит. Он считает их любовь настолько возвышенной, что ее нельзя унижать материальными заботами. Нет, не может он позвонить ей и сказать: “Алло, это я”. Они заслуживают лучшего. Он знает: она не сомневается, что он вернется. Она будет ждать его, даже если на это потребуется больше времени, чем предполагалось. Она не уедет из Венеции без него. Той ночью они навсегда соединились друг с другом. Стали мужем и женой, в понимании Лино. Чтобы успокоить себя, он часто закрывает глаза и видит в мечтах цепочку со святым Марком на шее у Констанс – они в безопасности на ее обнаженной шее. И этот образ наделяет его силой, необходимой, чтобы держаться.

Прошли недели, а потом и месяцы. Большую часть времени Лино проводит в одиночестве в доме матери. На самом деле ему пока сложно считать его своим. Он присутствует при установке ограждений, отрезающих от имения часть земель. С трудом сдерживается, чтобы не наброситься на рабочих, вырубающих фруктовые деревья матери. Поэтому он скрывается в доме и ждет, пока сможет поехать за Констанс. Альбан давно вернулся в Париж. Лино не интересуют его новости. Он делает усилие только для общения с тетей, которая приходит к нему каждый или почти каждый день. Она терзается беспокойством за племянника.

– Лино, будь благоразумен, – увещевает она. – Твоя мама не хотела бы, чтобы ты так переживал из-за этого места. Ты же отказываешься от своей жизни! Если так пойдет дальше, что-то будет уже не исправить.

– Не волнуйся за меня, скоро все встанет на свои места, и меня ждет потрясающая жизнь.

Она нежно проводит ладонью по его волосам.

– Ты напоминаешь мне Элену… Ты так похож на нее…

Это замечание вызывает у Лино улыбку, и он крепко обнимает Паолину. Она тоже похожа на мать, только в более благоразумной и уравновешенной версии.

– Твои бабушка и дедушка ничего не могли сделать, она жила своей жизнью по собственному разумению… И ты ведешь себя так же! На свой страх и риск…

После трех месяцев борьбы наступает наконец день, когда Лино может оставить материнский дом в полной безопасности. Он принадлежит ему, а скоро будет принадлежать и Констанс. Он ограничивается тем, что предупреждает тетю и Альбана о своем отъезде на некоторое время. Не отвечает ни на какие вопросы. Ему важно держать в секрете, куда он едет и какова его цель.

Лино садится в ночной поезд до Венеции. И снова пускается бежать, как только его ноги касаются вокзальной платформы. Он с волнением вспоминает свой лихорадочный бег по тем же улицам несколькими месяцами раньше и чувствует рядом присутствие матери. Нетерпение и желание пожирают его и наделяют крыльями. Он влетает в мастерскую Джорджо.

– Констанс! Констанс! Где ты?

Он застывает при виде пустого кабинета. Громко зовет Джорджо.

– Giorgio! Dov'è Costanza?[22]

Венецианец появляется из глубины ателье, у него злой и жесткий взгляд. Таким Лино никогда его не видел. Лино сразу охватывает ужас. Он отказывается думать о невозможном.

– Где она?

– Se n'è andata, Лино, она уехала… Она слишком страдала, дожидаясь тебя.

– Скажи мне, где она! – орет Лино. – Я вижу, что ты знаешь!

– Mai![23] Я защищу вас друг от друга так, как хотел бы, чтобы меня защитили от твоей матери.

Глаза Лино закрывает черная пелена, он утрачивает всякое чувство реальности, хватает Джорджо за воротник и изо всех сил припечатывает его к стенке. Он отказывается замечать, что причиняет боль человеку, которого до сих пор очень уважал.

– Ты скажешь мне, куда она уехала, – приказывает он, сжимая его горло.

– Picchiami![24] Бей меня, сколько хочешь, можешь даже убить, если так тебе будет легче, моя жизнь уже позади, а жизнь Констанс перед ней. И твоя, Лино. Она умирала, ожидая тебя, поверив в твои обещания. Вы не созданы друг для друга! Кончится тем, что вы причините друг другу зло!

Лино ударяет кулаком по стене в нескольких сантиметрах от лица Джорджо и рычит, как дикий зверь. На него накатывает неконтролируемая ярость, и он набрасывается на все, что попадается под руку. Джорджо не останавливает его, он проходит по мастерской, опускает жалюзи и садится в углу. Оттуда он наблюдает за тем, как мальчишка, которого он знал целую вечность, выплескивает любовные страдания.

Лино долго крушит все вокруг, после чего сваливается на пол посреди созданного им разгрома. Он раскачивается взад-вперед и плачет впервые с того момента, как потерял мать. По его щекам стекают не просто слезы, льются целые их потоки, он утратил почву под ногами, он стал ничем, и у него ничего больше нет. Он лишился всего из-за собственной ошибки, из-за гордыни и стремления к красоте и к совершенной любви. Почувствовав, что кризис отступает, Джорджо встает и приближается к распростертому на полу Лино. Он ударяет его ступней по ноге, чтобы вызвать реакцию. Его сражает наповал наполненный страданием взгляд, который посылает ему парень. Он берет себя в руки, удерживаясь от признания, куда он отправил Констанс, чтобы она попыталась выздороветь.

– Останешься у меня, пока не возместишь нанесенный ущерб. Потом уйдешь, и я не хочу тебя больше видеть. Никогда. В память о твоей матери ты никогда не перешагнешь этот порог. Сегодня вечером ты будешь пить, напьешься до потери сознания, а завтра приступишь к работе.

И Лино стал жить в мастерской. Он спит на матрасе, который выдал ему маскереро. Замыкается в молчании. Выполняет распоряжения Джорджо. Тот отправляет его к своему брату Джакомо, реставратору художественной мебели. Каждое утро Лино покидает масочную мастерскую и входит в соседнюю дверь. Джорджо напутствует брата: он не должен давать спуску Лино, а тот обязан сам восстановить все, что сломал. Так что Лино приходится покорно учиться. Он наблюдает, слушает, узнает, знакомится с инструментами, наносит себе травмы, пробует работать на менее ценных предметах мебели под придирчивым взглядом Джакомо.

После недель практики Джакомо чувствует, что Лино готов, и тот под присмотром Джорджо приступает к одной из самых больших работ своей жизни. Пока Лино реставрирует покалеченную мебель, маскереро восстанавливает сломанные маски. Мужчины работают бок о бок, но не разговаривают друг с другом. Лино выпиливает, полирует, вырезает, склеивает, покрывает лаком, делает эскизы, придумывает, как починить стеллажи, книжные шкафы, столы, которые он громил с таким неистовством. Он прилагает все усилия, чтобы оставленные им следы исчезли. По вечерам он пьет, чтобы забыться и чтобы сон придавил его. И оплакивает отсутствие Констанс. Ему больно, невыносимо больно. Он чувствует, что одержим тем же демоном, что и его мать. Демоном максимализма.

Два месяца напряженной работы, и в мастерскую возвращается былая роскошь. Лино укладывает в рюкзак те немногие вещи, которые привез с собой. Он ничего не ждет от Джорджо, слишком хорошо он его знает: Джорджо никогда не нарушит договор, заключенный с самим собой, и продолжит защищать Констанс. В тот момент, когда он собирается покинуть мастерскую, не прощаясь с Джорджо, приходит Джакомо. Между итальянцами завязывается бурный разговор, Джорджо не дает Лино выйти, а его брат изучает выполненную работу. Лино настолько обессилен, что даже не пытается понять, о чем они говорят. Он ждет, пока ему позволят сбежать, забиться в нору и дожидаться смерти, как больная собака.

– Ты талантлив, ragazzo[25], – объявляет ему реставратор.

Лино не отвечает на комплимент. Что это меняет?

– Эй, Лино! Слышишь, что тебе говорят?! – возмущается Джорджо.

Лино поднимает на него мрачный взгляд. Джорджо сдается и опускает ладонь на шею Лино.

– Ты либо сдохнешь с тоски, либо превратишь свой дар в искусство… Посвяти свою жизнь искалеченной красоте.

Лино ничего не отвечает, вырывается, хватает свой рюкзак и, не оборачиваясь, покидает мастерскую маскереро.

Несмотря на ненависть, испытываемую к Джорджо, его совет отпечатался у Лино в мозгу. В поезде, возвращающем его к дому матери, он непрерывно об этом думает. Восстанавливать искалеченную красоту. Это могло бы стать его миссией теперь, когда существование без Констанс утратило всякий смысл, ценность, вкус. И если он решит выбрать жизнь, а не смерть, о которой думал все свое бесконечное пребывание y гада Джорджо, то сделает это ради матери, в память о ней. По сравнению с ней, он никогда не будет на высоте, но обязан попытаться вернуть уважение, которое она наверняка к нему потеряла. И что может быть полезнее для этого, чем забота о произведениях искусства?

Его будущее предрешено. Он присоединится к Странствующим подмастерьям[26], чтобы выучиться профессии реставратора. Несколько недель, и все организовано. Как только шок от новости проходит, Паолина понимает, что больше не обладает достаточным влиянием, чтобы вернуть Лино на верный путь. Он провалился в темный мир и выйдет из него, только если сам захочет. Она ограничивается словами о том, что всегда будет рядом. Лино держит себя в руках, стараясь вести себя как можно деликатнее с тетей, которая всегда была его второй матерью. Он сжимает ее в объятиях и начинает подготовку к отъезду. Нужно будет закрыть материнский дом на неизвестное время. Он не знает, когда вернется. Он даже не знает, вернется ли вообще.

Лино готов окончательно запереть дом, и тут во двор врывается Альбан. Он в панике.

– Ты еще здесь! – восклицает он. – Я боялся, что приеду слишком поздно.

– Слишком поздно для чего? – бурчит Лино.

– Чтобы помешать тебе совершить самую большую глупость в своей жизни!

– Можешь попытаться, но ничто не заставит меня изменить решение.

Лино закрывает замок, прячет ключи в карман и твердым шагом идет к машине. Он не имеет права дрогнуть. Лино думает о матери… Думает о том, что обязан быть сильным и непреклонным.

– Подожди! – кричит Альбан.

Лино устало останавливается. У него нет сил на брата.

– Я знаю, что потерять мать – слишком тяжело, но это не повод…

– Ты ничего не знаешь! – взрывается Лино и резко поворачивается к кузену. – Ты даже не представляешь себе, что я потерял! И я не собираюсь тратить время на объяснения, ты все равно не поймешь.

Боль всплывает из глубин его существа. Ему так плохо без Констанс. Она его не дождалась, и он не в состоянии это принять. Как она могла усомниться в их любви? Наверняка венецианец, этот гад, настроил ее против него. Но почему? Что такого он сделал этому человеку, чтобы тот лишил Лино любви?

Лино вздрагивает, когда Альбан хватает его за плечи.

– Поехали со мной, – предлагает он. – Я отправляюсь в Рим на несколько месяцев, чтобы участвовать в цикле конференций по Ренессансу. Я смогу включить тебя в нашу команду. Ты заслуживаешь большего, чем реставрация мебели.

Лино резко высвобождается. Альбан вообще ничего не понимает. Если бы Констанс дождалась Лино и не разрушила их союз, они вместе поехали бы с кузеном. Лино уверен, что она бы с удовольствием поучаствовала в таком мероприятии. От этих мыслей боль становится еще острее.

– Зачем я тебе в Риме? – рявкает он. – Кто ты такой, чтобы знать, что для меня лучше?

– Мы начнем заново нашу жизнь, какой она была до ухода Элены. – Голос Альбана звучит умоляюще. – Это то, в чем ты нуждаешься…

Лино разражается злым смехом. Во-первых, он не хочет больше слышать об Италии и ступать на ее землю. Далее, хоть он и любит кузена, но прекрасно понимает, что в его предложении нет ничего великодушного. Лино уже не тот, даже если это наполняет его еще большей печалью…

– На самом деле это нужно тебе, – в конце концов отвечает он. – Ты боишься ехать туда один… Но не рассчитывай на меня… Я изменился, Альбан… И ты не представляешь насколько! И ты тоже должен измениться. Пора тебе стать взрослым, черт возьми! Я больше не буду тебя опекать, не буду тебе помогать… Давай, начинай сам разбираться! Живи собственной жизнью и забудь обо мне.

– Ну уж нет… Ты не можешь так со мной поступить… Не имеешь права бросить меня, мы же братья…

– У меня никого нет, и ты с этим ничего не сделаешь, так уж получилось…

Лино уходит от него, несмотря на то что видит в глазах кузена слезы. Он пытается убедить себя, что оказал ему услугу, даже если его слова были жестокими. Альбан должен стать мужчиной, а для этого требуются испытания и расставания, уж об этом Лино хорошо известно.

Он выполнил свой долг и может начинать новую жизнь, от которой ничего не ждет.