Спустя две недели пребывания в Рейвенсвуде Луна получила несколько писем от Маркуса. В первом он писал, что его деловые связи оказались полезными, а к письму прилагались пакетики с семенами цветов и подробные инструкции для мистера Веббера по посадке их в теплице. В следующих двух конвертах лежали умеренные суммы денег. Луну просили передать часть миссис Веббер на хозяйственные нужды, а остальное тратить на свое усмотрение…

Мне с запозданием пришло в голову, что тебе, возможно, потребуются одежда и иные предметы для туалета – хотя, конечно, ты можешь использовать все подходящее, что найдется в доме. Я надеюсь, ты не воспользуешься этими деньгами, чтобы скрыться в лучах заката… С другой стороны, тебе сейчас не до беготни.

Эта фраза вызвала у Луны улыбку.

Все письма начинались словами «Моя дорогая жена» и заканчивались «Твой муж Маркус», что подтверждало: оба продолжают играть условленные роли. Если кто-то придет искать беглянку, домочадцы поклянутся, что это и есть миссис Грейборн; но она, конечно же, уедет задолго до возвращения Маркуса, и нужда в фиктивном браке отпадет.

Бран теперь свободно прыгал по дому, его голова наклонялась вперед с каждым шагом, и он кособочился, осторожно балансируя на шинированной ноге. Миссис Веббер ворчала, что на кухню не стоит пускать дикую птицу, но после двух посещений кухни Луна знала, что гигиена тут и без ворона оставляла желать лучшего. Тушки мертвых птиц, забытые на обеденном столе, и стаи мух никого не смущали.

Теперь, куда бы Луна ни направилась, Бран следовал за ней. Стройная, но сгорбленная из-за пары костылей молодая особа и угольно-черный ворон, ковыляющий рядом, выглядели почти комично. Иногда он нежно терся мягкой оперенной головой о ее щеку, и она смеялась:

– Ты целуешь меня?

И решала, что да. В конце концов, она спасла ему жизнь.

Но он был существом диким, своенравным: то упрямый и требовательный, то ласковый и смирный. В ясные дни, когда Луна могла выйти на улицу, он расправлял свои крылья, взмывал в синеву. Исчезал на все более долгие часы – и всегда возвращался. Мистер Веббер даже сообщил, что видел его парящим над лесом.

– Странно, как он к вам прикипел, – заметила миссис Веббер, подавая обед и отгоняя Брана от супа из непонятных ингредиентов; пока Луна помешивала еду, экономка продолжала: – Вот хозяин обрадуется, что мы спасли птицу. Не потому, что он якобы боится проклятия, а потому, что он сентиментален. Он ведь все еще настаивает на том, чтобы жить в этом ветхом доме, потому что дед его построил, это многое значит. И потому он остался с ней… с вами, – поспешно исправилась она, качая головой. – Из чувства долга и чести.

Луна, хоть и ценила поддержку экономки, хотела знать больше о том, каким мытарствам миссис Грейборн подвергала мужа. Особенно если ей снова придется убедительно изображать эту женщину перед посторонними и держать ответ за чужие поступки.

– Что здесь на самом деле произошло? – спросила она. – Какая она была – Луна?

Экономка настороженно огляделась, сжала тонкое серебряное распятие на шее и зашептала еле слышно:

– У нее были самые поразительные глаза, какие я только видела. Бледно-серые. Волосы – золотистый нимб, как у ангела. Но посланницей Бога она не была, – содрогнулась миссис Веббер. – Мужчины тянулись к ней, как пчелы к меду – даже мой Джед. А она танцевала голой у колодца, притягивала взгляды парней из деревни, и те распускали слухи. Она была только счастлива, что о ней говорили. Интересовалась мертвыми, оккультизмом… с радостью позволяла называть себя ведьмой. Это так печально, – вздохнула она. – И в последний раз, когда я ее видела, она была тенью самой себя, – кожа да кости.

Луна встревожилась. Хуже, если та женщина жива или если она мертва? Ни с одной из этих версий Луна не желала сталкиваться лицом к лицу.

– Все, что он любил, она уничтожала. Реликвии, передаваемые из поколения в поколение, фарфор и столовые приборы, которыми она швырялась в него, мебель… Два года назад она стала совершенно неуправляемой и устроила на заднем дворе огромный костер из его библиотеки. Просто чудо, что не все загорелось! Бедный мистер Грейборн еле-еле затушил этот пожар, но такую коллекцию книг сложно заменить. Той ночью он выплеснул всю свою ярость, избивал самого себя, и он этого, конечно, не знает, но я видела, как он бил кулаками в стены. Ревел, как зверь.

«Значит, у Маркуса в то время был вспыльчивый характер…» – отметила про себя Луна.

– Так вы запирали двери, чтобы она ничего не повредила? – Наконец-то до нее дошло, что замки были нужны, чтобы не пускать женщину к самым ценным вещам.

– Он спасал, что мог, исключая столовое серебро: его-то трудно спалить. Все ценное унесли на чердак, а все, что осталось от мебели, отправилось в гостиную, просто чтобы обезопасить хоть какие-то вещи. Он запирал гостиную, когда отлучался, и запирался сам, если жена становилась опасной. У нас с Джедом замки на дверях, но нам она не хотела навредить.

Она говорила, а ее глаза метались, словно от опасений, что их подслушают. Миссис Веббер была явно запугана мужем – может, она не хотела, чтобы он знал о разговоре. Или же она думала, что их слышит Ведьма из Рейвенсвуда?

– Она пыталась убить его, и не раз. Душила, когда он спал, поджигала кровать. Тогда он и установил замки.

Откровения становились все тревожнее, и Луна уже не колебалась: она должна уехать, как только ее нога достаточно окрепнет. В то же время она чувствовала, как что-то волшебное вьется вокруг нее: доброта старой экономки, нежность самого Маркуса и защита, которую предлагал Бран. Две силы – добрая и злая – будто боролись за ее душу и плели свои чары, чтобы привязать ее к Рейвенсвуду, преследуя совершенно противоположные цели.

– Но ее он никогда не запирал?

– Ни разу, – покачала головой миссис Веббер. – Он сравнивал ее с дикой кошкой. «Запри кошку – станет только злее». Он всегда настаивал на ее свободе, но считал это своей ответственностью, и постепенно, пока ее самочувствие ухудшалось, сосредоточился на ней одной.

Итак, Маркус провел последние несколько лет с женщиной, разрушившей все, что он любил, с клеймом человека, женатого на настоящей ведьме. Неудивительно, что у него случались припадки ярости. Луна сочувствовала ему от всего сердца, ведь они оба пострадали от чужой руки. И возможно, с его стороны было даже правильно отрицать любое волшебство; он спасался лишь своим прагматизмом.

– Где она теперь? – На этот вопрос ей сильнее всего был нужен ответ, пусть она и обещала Маркусу, что они оба не будут совать нос в прошлое друг друга.

– Хотела бы я знать. Она ушла в лес и, вероятно, все еще там. Порой у меня возникает странное чувство, что она наблюдает за мной. Так что, может, поговорим о чем-то другом? Я не хочу нарваться на ее проклятие.

Луна заметила, как дрожит голос женщины, и сменила тему, отломив кусочек хлеба и бросив его на пол для Брана.

– Спасибо за ночную рубашку и нижнее белье, что вы для меня нашли. – На самом деле миссис Веббер явно одолжила ей вещи из собственного гардероба, вот почему они были так велики Луне. – Но найдется ли здесь повседневная одежда?

На ней все еще было то самое платье, в котором она сюда прибыла, – выстиранное руками миссис Веббер, но изношенное, особенно после скитаний по зарослям, в страхе нарваться на констебля.

– Почти ничего не осталось. Ваша предшественница, как правило, одевалась… весьма оригинально. Куталась в шторы и простыни. А все самые красивые платья порвала в припадке безумия. Что-то могло остаться на чердаке.

Так Луна действительно уничтожала все в этом доме. От обоев до собственных нарядов.

– Не будете ли вы так любезны принести мне все, что найдется? Может, я смогу смастерить что-нибудь приличное. Есть же у вас швейная шкатулка?

– Уже нет. Булавки… использовались не по назначению, а прекрасный швейный стол розового дерева, принадлежавший еще матери мистера Грейборна, уничтожен.

– Тогда несите хоть занавески, но мне нужно еще одно платье.

– Завтра Джедидайя пойдет в деревню за продуктами и прочими припасами. Сказать ему, чтобы зашел в галантерею и купил у миссис Коул булавок, иголок и ниток?

Луна кивнула. Ей было не по себе оттого, что придется тратить деньги Маркуса: он явно был не так уж и богат. Но ходить в одном и том же платье, пока она не выздоровеет или пока он не вернется в следующем месяце, было невозможно. Хоть в Рейвенсвуд и не захаживали толпы гостей, одному местному джентльмену Луна хотела показаться приличной леди.

– Это было бы очень любезно. Спасибо.

Позже тем вечером, готовясь ко сну, она подошла на костылях к большому шкафу у двери. В своем письме Маркус писал, что она может использовать все, что найдется в доме, и Луна задумалась, не осталось ли внутри чего-нибудь подходящего. Но в шкафу висели лишь те вещи, которые он не взял с собой. Это была, как она и подозревала, уже не общая спальня Грейборнов, а его личная – возможно, единственное настоящее убежище.

Ее разум бурлил от дневных откровений, а сердце металось между противоречивыми чувствами. Возможно, ей следовало бы остаться до его возвращения. Так было бы вежливо. Но когда она потянулась, чтобы закрыть дверцу шкафа, взгляд ее зацепился за строки, нацарапанные на дереве. Неровные, грубые, пугающе пророческие, они заставили ее пересмотреть решение, принятое всего мгновение назад.

Она идет.

Она заменит меня.

Она должна умереть…