Я закопала в землю восемнадцать свечек.

Я раскапывала влажную почву маленькой лопаткой, местами покрытой ржавчиной.

Пустырь весь зарос сорняками, летом достигающими человеческого роста. Углубившись в эти джунгли шагов на тридцать, я дошла до деревьев. Там были магнолии и камфоры – по крайней мере, их я точно узнала. Была там и кучка незнакомых деревьев нескольких разных видов, осенью ронявших мелкие желуди.

Вблизи этих деревьев сорняки несколько редели, и именно это место я выбрала, чтобы вырыть небольшую ямку. Если точно, я начала копать где-то у корней одной из камфор. Когда глубина ямки достигла десяти сантиметров, я положила туда восемнадцать маленьких свечек и начала забрасывать их только что выкопанной землей. Как только свечи скрылись из виду, я тщательно разровняла почву над ними лопаткой, а потом встала и хорошенько притоптала землю ногами.

Я продолжала топтаться на месте, пока не убедилась, что разглядеть мой клад уже невозможно. Потом я отошла на несколько шагов и посмотрела на результат своих действий. Земля выглядела лишь немного потревоженной.

Я удовлетворенно хмыкнула и подхватила оставленную в траве школьную сумку, достала полиэтиленовый пакет, замотала в него лопатку и сунула в отделение к учебникам. Продираясь сквозь высокие сорняки, я вышла с пустыря и направилась прямиком домой, слушая стрекот осенних насекомых.

Вчера мне исполнилось восемнадцать. Те самые свечки украшали мой праздничный торт, и мне удалось задуть их с одной попытки. Как только я задула свечки, папа зааплодировал. Потом мы разрезали торт и молча принялись есть его. Ни говоря ни слова, мы с аппетитом поглощали сделанные из сливочного крема розочки.

– Вкуснятина, – сказала я, и папа кивнул, чуть приподняв уголки рта.

На самом же деле торт был невкусный.

Это был восьмой день рождения, который мы с папой отмечали вдвоем. Мама ушла из дома за неделю до моего десятилетия, так что свой десятый день рождения я впервые встретила без нее. Папа купил праздничный торт, но в нем, кажется, чего-то не хватало – в тех тортах, что обычно покупала мама, бисквит был мягче, а сверху они были покрыты шоколадной глазурью со сливками. Правда, свечек почему-то всегда было ровно три, а не столько же, сколько исполняется лет. Мама всегда заранее заказывала торт в большом кондитерском магазине, до которого надо было ехать на поезде.

Папа ни разу даже не попытался объяснить мне, почему мама вдруг оставила семью. Более того, он вообще больше о ней не говорил. Однако как-то раз тетя по отцовской линии проболталась, поэтому я знала, что мама не просто ушла, а сбежала с каким-то другим мужчиной.

Разумеется, я не собиралась признаваться папе, что знаю правду о мамином уходе. Ни для меня, ни для него мамы больше не существовало. С того самого дня и навсегда.

Тот пустырь я знаю давно. На деревьях, что там растут, собирается много жуков-оленей, так что летом в младших классах мальчишки вставали с утра пораньше и отправлялись собирать этих насекомых, а я увязывалась с ними, и порой мне даже удавалось поймать парочку небольших жуков. В то время в округе было полно пустырей – тот, где я закопала свечки, был лишь одним из многих.

В последние несколько лет, правда, пустырей стало намного меньше – пустые участки земли постепенно застраиваются новыми домами. Резко уменьшилось и количество жуков-оленей и жуков-носорогов, раньше водившихся здесь в изобилии. В итоге более или менее обширная пустошь сохранилась только здесь.

Еще в средней школе я стала частенько сюда захаживать по дороге домой, но за все время я здесь почти никого не видела. Может, современные дети больше не хотят играть на пустырях? В общем, в этом безлюдном месте теперь остались разве что кузнечики.

Первым, что я закопала на этом пустыре, была моя умершая золотая рыбка, Тара.

Она жила в аквариуме в прихожей. До нее в этом аквариуме были две другие золотые рыбки, которых я выловила на фестивале.

Пучеглазую рыбку-телескоп и красную золотую рыбку я поймала в одной из фестивальных палаток. Я несла их в полиэтиленовом пакете, так что по дороге домой упросила маму зайти в специальный магазин и купить круглый аквариум для моих новых питомцев. Он был светло-голубой, с волнистыми краями.

Рыбок я назвала Эйскэ и Бимару (Эйскэ – рыбка-телескоп, а Бимару – красная золотая рыбка) и прилежно каждый день давала им корм. Имена мы придумали вместе с мамой.

Однако новые питомцы прожили совсем недолго. Может, я их перекормила?.. Или они с самого начала были слабыми? Все-таки жили в общем резервуаре в фестивальной палатке… Всего через три дня кверху брюхом всплыл Эйскэ, а на четвертый день та же участь постигла и Бимару.

В эти два дня я много плакала по ночам, так что утром пятого дня глаза у меня напоминали рыбку-телескоп.

– Сиори, ты как будто сама в золотую рыбку превращаешься, – сказал тогда папа.

– Пап! Ну что ты как придурок! – закричала я.

Мама одернула меня:

– Ты как с отцом разговариваешь!

Когда я в тот день вернулась из школы, в аквариуме в прихожей уже плавала другая золотая рыбка, и она была намного больше двух предыдущих.

– А что это за рыбка в аквариуме? – спросила я у мамы, прямо-таки влетев на кухню.

– Это я купила в аквариумном магазине, – спокойно ответила мама.

Папа же сказал что-то вроде:

– Это твои рыбки соскучились и вернулись с неба в одном теле.

– Она же долго проживет? – спросила я, на что мама, подумав, осторожно ответила:

– Не знаю, но я попросила продавца выбрать самую здоровую – чтобы прожила подольше. Хотя, конечно, тут не угадаешь…

– Надеюсь, она будет жить как можно дольше, – сказала я, и мама кивнула.

Имя рыбке дала мама: своим окрасом Тара напоминала тарако[1], в честь которого ее и назвали.

Тара умерла на следующий год после ухода мамы. Рыбка прожила у нас чуть больше двух лет. Хоронить ее в саду почему-то не хотелось, а потому я отнесла питомицу на пустырь и устроила ей могилку недалеко от входа, выкопав ямку той же лопаткой, которой потом закопала свечки.

Осень подходила к концу, а потому сорняки на пустыре заметно поредели. Работая лопаткой, я несколько раз пробормотала: «Спи спокойно, Тара». Мне было противно произносить имя рыбки – оно напоминало о матери. Но сама Тара, конечно же, ни в чем не виновата.

Два с чем-то года. Я даже не знаю, долго ли это для золотых рыбок.

После смерти Тары я закопала на пустыре еще несколько вещей.

Одиннадцать свечек. Игрушечное колечко. Самшитовый гребень, который хранился в ящике маминого туалетного столика. Двенадцать свечек. Обезболивающее в таблетках. Тринадцать свечек. Статуэтка в виде лягушки. Кружка со сколами. Четырнадцать свечек. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. И ещё восемнадцать.

Что-то из этих вещей было связано с мамой, что-то – нет. Я отлично помню, что и где закопала.

Через неделю после того, как я зарыла свечки, мне пришло письмо.

Когда я после уроков открыла свой ящик в раздевалке, там лежал белый конверт. Белый, официальный, как у взрослых, он совсем не походил на те похрустывающие цветные конвертики, какими пользовались мы с девочками.

На конверте тонким черным маркером было написано: «Сиори Ямагата». На оборотной стороне значилось имя Тоору Танабэ.

Это имя, как и почерк написавшего, я видела впервые. Правда, почерков я знаю не так уж и много: обычно я вижу разве что почерк учителей, пишущих что-то на доске, да одноклассниц Токо и Тиэ, с которыми иногда обмениваюсь тетрадками, чтобы не отстать от программы, если кто-то из нас пропускает занятия.

Мое имя было написано крупными, жирными иероглифами, явно выведенными с нажимом.

Я спрятала письмо в сумку и отправилась на пустырь.

Несмотря на то что лето уже кончилось, сорняков здесь меньше не становилось – пышные заросли травы покрывали все вокруг. Я присела на свой любимый камень рядом с магнолией и достала письмо.

«Уважаемая Сиори Ямагата!

Прошу прощения за столь внезапное письмо.

Меня зовут Тоору Танабэ, я учусь во втором «В» классе.

Мы никогда не учились в одном классе, но я знаю тебя еще с церемонии поступления.

Может быть, как-нибудь сходим в кино?

Я состою в школьном научном кружке. Увлекаюсь радиотехникой.

Я подумал, что внезапное приглашение может тебя напугать, а потому решил для начала написать письмо.

Если ты не против, позже я позову тебя уже лично.

Тоору Танабэ».

Обращение в начале письма и подпись отправителя в конце были написаны синей ручкой, тогда как весь остальной текст писался черными чернилами. Подумав, что имена автор приписал уже после написания всего текста, я трижды перечитала письмо.

Я совсем не из тех, за кем парни ходят толпами. Я не меняю бойфрендов каждые две недели, как Тиэ, но и того, кто постоянно встречал бы меня из школы, как Китабаяси, который каждый день ждет Токо после уроков, у меня тоже нет. Конечно, и у меня были мальчики, с которыми я ходила в кино или в парк развлечений, но ни с кем из них у меня не завязывалось сколько-нибудь близких отношений – обычно все ограничивалось парой-тройкой таких свиданий.

Я и сама думаю, что, пожалуй, я слишком грубая. Я и впрямь не понимаю, чем всех так привлекают отношения с парнями. Тиэ, постоянно гуляющую с разными мальчиками, я еще понять могу. Но вот Токо, держащуюся за своего Китабаяси, я абсолютно не понимаю.

– Вот появится у тебя любимый мальчик – тогда поймешь, – говорила мне по этому поводу сама Токо.

– Думаешь? – сомневалась я.

Что-то мне по-прежнему кажется, что мне никогда не стать такой, как она. На мой взгляд, идеальная жизнь для Токо – это встретить того самого мальчика, влюбиться, выйти замуж, завести с ним детей, дождаться внуков и тихо умереть в окружении близких. Меня же ждет совсем другой путь: даже если в моей жизни и появится любимый мужчина, с которым я когда-нибудь построю семью, то, как мне представляется, появится он каким-нибудь странным, неожиданным образом. Впрочем, может быть, и не появится вовсе.

Токо только рассмеялась надо мной за такие мысли:

– Слушай, мы еще в старшей школе учимся, а ты уже такое говоришь!

– Мы вообще-то тоже совсем не такие простушки, как ты себе думаешь, – как-то даже рассерженно сказала тогда Тиэ.

Я аккуратно сложила письмо от Танабэ и убрала его в белый конверт. Письмо это мне очень понравилось. Если он и впрямь позовет меня в кино, я непременно соглашусь. Вот только стоит подумать о том, что ждет меня после этого свидания, – и кажется, не ожидается ничего, кроме лишних хлопот.

Мы сходим раза два в кино, чаю вместе попьем, может, даже поиграем в автоматы. Может быть, даже устроим медленную романтическую прогулку где-нибудь на живописном берегу реки. Но на этом все и кончится.

Что Танабэ, что тот самый «мой» мужчина, которого я еще даже не встретила, – любой парень для меня пока значит даже меньше, чем трава на этом пустыре. Я вздохнула и поднялась с камня.

Нисино я повстречала на этом самом пустыре в понедельник, на следующий день после того, как мы с Танабэ все-таки сходили в кино.

Нисино – мой одноклассник, мы учились вместе с первого года средней школы. Он ничем особо не выделялся – обычный парень среднего роста с такими же средними оценками. Кажется, он занимался не то теннисом, не то бейсболом – точно не помню.

Однажды мы с Нисино даже обнимались, правда, совсем не потому, что любим друг друга или что-то в этом духе. Просто во время подготовки к школьному фестивалю на меня чуть не упала стремянка, а Нисино встал между мной и падающей лестницей – так мы и обнялись. Одноклассники, конечно, похихикали, но на том дело и кончилось. Хотя дыхание парня было теплым и его объятья, пусть и продлившиеся всего миг, не были мне неприятны.

Итак, Нисино сидел на моем любимом камне рядом с магнолией вместе с какой-то девушкой. Да, именно девушкой, а не девочкой. Это была незнакомая девушка с короткими волосами.

Я вскрикнула от неожиданности. Нет, не из-за того, что они сидели на моем излюбленном месте, и даже не из-за того, что Нисино пришел с какой-то девушкой. Дело было в том, что эта самая девушка показалась мне уж слишком похожей на мою мать.

Услышав мой вскрик, они медленно повернули головы в мою сторону. Это их движение было удивительно синхронным, словно у марионеток, управляемых одним кукловодом.

Когда она повернулась ко мне, я увидела, что лицом она на маму совершенно не похожа.

– О, да это же Ямагата, – произнес Нисино без особого удивления в голосе.

– Твоя подружка? – спросила девушка, улыбнувшись мне и тут же повернувшись обратно к парню.

– Одноклассница, – резко поправил Нисино.

Он, конечно, не соврал, но слышать это мне почему-то было неприятно. Мог бы и как-нибудь по-другому сказать! Заявился на мой пустырь без разрешения, а я, значит, просто одноклассница!..

– А что ты тут делаешь? – как можно более холодно поинтересовалась я.

– Ничего, – ответил Нисино, поднимаясь.

Вслед за ним встала и его спутница. Двигались они все с той же потрясающей марионеточной синхронностью.

– Мне пора, – тихо сказала девушка, слегка коснувшись пальцами плеча моего одноклассника.

Касание было таким легким, что непонятно даже, было ли оно вообще. Но мне показалось, что ее движение оставило в ясном небе белый след. Этот след прошел по плечу Нисино и исчез, накрепко врезавшись в память.

– Увидимся, – попрощалась незнакомка и, изящно повернувшись, вышла с пустыря.

Мы с Нисино остались неподвижно стоять у камня, провожая девушку глазами.

– Ты где-то поблизости живешь? – поинтересовалась я.

Одноклассник стоял, ни на шаг не сдвинувшись с места, а потому я тоже не двигалась. Так мы и простояли, не двигаясь и не говоря ни слова, несколько минут (хотя, возможно, на самом деле прошли секунды).

– Нет, – наконец коротко ответил Нисино.

Голос его звучал очень взросло, настолько, что совсем не походил на голос Танабэ или любого другого знакомого мне парня. Я наверняка слышала голос Нисино в классе, но никак не могла вспомнить, как же он звучал. И все-таки я точно знала, что таким он не был.

– Часто сюда приходишь?

Но Нисино ничего не ответил. Думаю, он не проигнорировал мой вопрос – скорее всего, парень меня просто не услышал.

Я большими шагами подошла к магнолии и нагло плюхнулась на привычный камень – тот самый, на котором сидели Нисино и та женщина. Одноклассник лишь рассеянно следил за мной глазами.

– А ты что, где-то тут поблизости живешь? – через некоторое время спросил Нисино.

Его голос снова изменился и теперь ничем не напоминал тот, каким он говорил считанные минуты назад. Это был голос обычного ученика средней школы – уже не детский, еще не взрослый, какой-то промежуточный, не до конца поменявшийся голос.

– Да, совсем рядом, – ответила я, и Нисино сел прямо на заросшую сорняками землю, приминая щетинник.

Сидел он примерно там, где я когда-то закопала мамин гребень.

Я вздрогнула. Где-то там, под землей, на которую уселся мой одноклассник, в непроглядном мраке гниет самшитовый гребень. Нет, я не испугалась, не обрадовалась, даже не была против. Не было и грусти. Это была просто короткая дрожь, вызванная сразу целым ворохом разных чувств.

В небе летали стрекозы. Пока я смотрела на них, стрекоз становилось все больше. Посмотрела еще немного – и их количество, наоборот, уменьшилось. А потом снова как-то незаметно увеличилось.

– Ладно, я домой, – вдруг сказал Нисино, поднимаясь на ноги. На его школьных брюках осталось несколько семян травы.

– Пока, – попрощалась я, по-прежнему сидя на камне.

– Пока, – отозвался одноклассник и ушел с пустыря, даже не отряхнув семена с брюк.

На следующий день мы встретились в классе, но ни разу даже не переглянулись. Само собой, мы не разговаривали. Впрочем, мы и до встречи на пустыре почти не общались.

Я вдруг вспомнила, что Токо до встречи с Китабаяси нравился Нисино. Она постоянно о нем говорила. Правда, самого Нисино Токо нисколько не интересовала. Тиэ и вовсе смеялась над подругой – мол, и что ты в нем нашла вообще? Но в ее насмешке, как мне показалось, сквозила какая-то горечь, так что я порой думала, что и Тиэ на самом деле неравнодушна к Нисино, хотя никогда об этих своих догадках не говорила.

Потом Токо начала встречаться с Китабаяси и перестала упоминать Нисино при каждом удобном случае.

В тот день я постоянно краем глаза наблюдала за каждым движением одноклассника. Как оказалось, он почти и не разговаривает. Даже когда несколько парней, включая самого Нисино, собрались в кучку и что-то обсуждали, он только кивал и реагировал на реплики товарищей какими-нибудь междометиями, но сам ни разу не заговорил. Нет, совсем-то парень не отмалчивался и даже смеялся вместе со всеми, но в общем разговоре почти не участвовал.

Несмотря на свою молчаливость, Нисино почему-то не казался хмурым и недружелюбным. Мне показалось, что один его кивок для собеседника стоит десятка слов.

Вообще, он создает вокруг себя какую-то странную атмосферу. Такой нет больше ни у кого в классе. И мне казалось, что нет никакого способа ее преодолеть – пытаясь прорваться, ты только увязнешь еще сильнее, и никакие усилия не помогут добраться до самого Нисино. Тем не менее сама эта атмосфера не отталкивает – она мягкая, теплая и очень приятная. Настолько, что однажды начинает казаться, что эта атмосфера и есть сам Нисино.

Танабэ в третий раз позвал меня на «просмотр кинофильма» – так официально он называет походы в кино. Интересное выражение, мне даже нравится.

Когда мы встретились в первый раз, после кино мы зашли в кафе, а потом заглянули в книжный, где Тоору показал свой любимый ежемесячный журнал по радиотехнике, после чего мы разошлись по домам. Во второй раз после кино мы отправились пить кофе, а потом Танабэ повел меня в магазин товаров для железнодорожного моделизма, где показал модель, которую очень хотел бы собрать. Вроде как ему нравятся модели HO[2], однако я даже не понимаю, что это.

И вот, теперь мы собирались, по выражению самого Танабэ, на «просмотр кинофильма».

– Обычным девочкам, наверное, скучно с парнями вроде меня, – сказал он во время второй нашей встречи.

Мне было совсем не скучно, а потому я даже переспросила:

– Правда?

– Похоже на то, – ответил Танабэ, пожав плечами, отчего его рюкзак немного дернулся.

Он всегда ходит с большим коричневым рюкзаком за спиной, и этот рюкзак оказался на удивление тяжелым (Тоору разок позволил его подержать).

Танабэ не создает такой атмосферы, которая всегда окружает Нисино. Воздух вокруг Тоору кажется прохладным, как утро в горной местности.

– А радиотехника дорогая, да? – спросила я, когда мы встретились во второй раз.

– А то, – ответил Танабэ.

– И как только родители тебе такое покупают…

– От брата досталась, – с улыбкой пояснил парень.

Старший брат Танабэ учится в аспирантуре, изучает архитектуру.

– А ты чем хочешь заниматься в будущем? – спросил Тоору, и я на какое-то время задумалась, но никакой картинки будущего в голове не возникло.

Я не знала, кем хочу стать и чем заниматься.

Я молчала, а Танабэ, посмотрев на меня, почесал макушку.

– Наверное, из-за таких вот вопросов меня и считают занудой, – сказал он и бросил на меня взгляд с высоты своего роста (а был он на целую голову выше меня).

– Ничего подобного, – ответила я. – Мне просто ничего в голову не пришло.

Танабэ прищурился.

– Ты такая добрая, – сказал он и тут же покраснел.

Тоору неправильно меня понял. Я действительно не смогла ничего придумать. Не было буквально ничего, чем мне хотелось бы заниматься, зато того, чего делать не хотелось, – сколько угодно. Мне никогда не хотелось издеваться над животными, завидовать чужому счастью, носить короткую стрижку, подчиняться несправедливым приказам, носить платья блеклых расцветок… И много чего еще.

После третьего «просмотра кинофильма» мы попили чаю в кафе, но потом пошли не в книжный и не в магазин товаров для моделирования – вместо этого мы отправились в парк. По парку Тоору шел, насвистывая. Я же шла быстрым шагом, изо всех сил стараясь не отставать: ноги у парня длиннее моих, да еще и ходит он гораздо быстрее.

Когда мы дошли до фонтана, Танабэ перестал свистеть. Рядом с фонтаном располага-лась небольшая рощица, и парень, шагая впереди меня, направился прямиком туда. Я перешла на легкий бег, чтобы догнать его.

Как только деревья хоть немного скрыли нас от посторонних глаз, Танабэ остановился. Причем остановился он так резко, что я, вынужденная буквально бежать за ним, чуть не врезалась в его спину. Танабэ резко повернулся ко мне и посмотрел мне прямо в глаза. Я заметила несколько капель пота на его подбородке.

– Можно я тебя поцелую? – спросил Тоору.

– А? – удивленно ответила я.

Не то чтобы действие Танабэ было для меня неожиданным – даже как раз наоборот, я пред-полагала такое развитие событий, вот только я совершенно не знала, что с этим делать. Не знала, хочу ли я с ним целоваться. Пока я растерянно молчала, Тоору наклонился ко мне, взял пальцами за подбородок и приподнял мое лицо.

– Нет, – рефлекторно ответила я, и Танабэ тут же убрал пальцы.

– Прости, – тихо сказал он.

– Это ты меня прости, – ответила я и поспешно приблизила свое лицо к его.

Закрыв глаза, я ждала поцелуя.

Но Танабэ так меня и не поцеловал. Чуть приоткрыв веки, я увидела, что он разглядывает фонтан.

– Прости, – снова извинилась я, открывая глаза.

– Не извиняйся, – ответил парень и легонько похлопал меня по плечу.

– Может, я поторопился? – сказал вдруг Тоору, когда мы вышли из рощицы, и сразу смущенно засмеялся.

– Ничего подобного! – серьезно ответила я, но не удержалась и тоже рассмеялась.

– Ладно, может, и правда поторопился немного, – признала я, все еще посмеиваясь.

Погуляв по парковым дорожкам, мы вместе пошли домой.

– Можно взять тебя за руку? – спросил Тоору.

Я кивнула.

Танабэ немного замедлил шаг, и теперь я могла идти своим обычным шагом, не ускоряясь.

Тоору проводил меня до самого дома.

– Пока, – попрощалась я.

– До встречи, – ответил, улыбаясь, Танабэ.

Стоя у входа, я провожала взглядом удаляющуюся фигуру парня и спрашивала себя, люблю ли я его. Я решила, что люблю. Не знала только, понравится ли мне когда-нибудь с ним целоваться.

Мне даже захотелось поплакать: я вспомнила вопрос Тоору о будущем и теперь мысленно продолжала цепочку того, что никогда не хотела бы делать.

Я не хотела взрослеть. Больше всего на свете я боялась, что, повзрослев, незаметно для себя стану точно такой же, как моя мать.

Я пришла на пустырь впервые за довольно долгое время – я не была здесь с того самого дня, когда увидела Нисино с какой-то девушкой. Мне не хотелось себе в этом признаваться, но в глубине души я понимала, что мне просто было неприятно видеть одноклассника в компании другой девушки.

На пустырь я пошла на следующий день после третьего похода в кино с Танабэ.

Сорняков стало немного меньше – все-таки была уже почти середина осени. Листья кленов еще не покраснели, но на земле уже валялось множество желудей. Стрекозы больше не летали, лишь в траве едва слышно стрекотали какие-то другие насекомые.

Пройдя мимо своего привычного камня рядом с магнолией, я зашла еще чуть дальше вглубь и уселась на пенек у дерева, земля под которым была усыпана желудями. У корней этого пня закопана статуэтка в виде лягушки. Эта статуэтка появилась у мамы еще до свадьбы. Как-то раз она призналась, что эту лягушку ей подарил парень, с которым она когда-то давно встречалась. Статуэтка эта была сделана из оникса и легко помещалась на ладони.

Через некоторое время после того, как мама ушла из семьи, папа решил избавиться от всего, что ей принадлежало, но мамины вещи то и дело попадались в самых неожиданных местах. Ониксовая лягушка скрывалась на полке с фотоальбомом. Найдя статуэтку, я взяла ее в руку. Оникс приятно холодил кожу. Держа находку в руке, я отправилась на пустырь и аккуратно закопала статуэтку.

Сидя на пеньке, я ждала. Мне почему-то казалось, что Нисино обязательно придет. Уверена, он и после нашей случайной встречи много раз приходил на пустырь вместе с той девушкой. Я прекрасно понимала, что уж им-то совершенно не важно, приду я или нет. Я точно знала это с того самого момента, когда увидела их вместе.

Некоторое время спустя Нисино и правда пришел. Конечно же, та девушка была с ним. Они тихонько разместились на камне у магнолии. Я же, затаив дыхание, наблюдала.

Они о чем-то разговаривали, глядя друг другу в глаза. Их беседа не казалась мне особенно содержательной, но они в каких-то особых словах и не нуждались – кажется, для беседы этим двоим достаточно и просто дыхания.

В траве звенели насекомые. Я же затаилась, словно став одной из многочисленных травинок, что медленно качались на ветру, прислушиваясь к наполняющим пустырь звукам.

Девушка сделала неуловимое движение, прикоснувшись к руке Нисино. Ее движение, как и в прошлый раз, словно оставило в воздухе белоснежный след. Его было хорошо видно на фоне окружающей травы. Спутница Нисино все с тем же изяществом приблизила руку парня к своей груди. Нисино, ведомый ее рукой, послушно начал по порядку расстегивать пуговицы на блузке спутницы. Показалось белое нижнее белье. Груди у нее были большие и круглые, и такой пышный бюст как-то плохо сочетался с выражением одиночества на лице.

Мне показалось, что она что-то сказала Нисино, но, возможно, мне просто послышалось. Парень расстегнул ее лифчик, и в тот же миг ее бюст как будто заполнил окружающую пустоту.

– Больно, – вдруг сказала девушка.

На этот раз мне совершенно точно не показалось.

Спутница Нисино слегка надавила на свой сосок, и из него выплеснулась белая жидкость. Парень молча смотрел на нее. Девушка раз за разом надавливала на сосок, и из него, как струи из душа, выплескивались белые линии.

– Больно… Сожми их, – попросила девушка.

Нисино медленно наклонился и взял губами ее сосок. Потом он начал выдавливать белую жидкость. Его профиль показался мне очень красивым. Лицо парня выглядело гораздо более детским, чем обычно.

«Так вот как младенцы сосут молоко», – подумала я.

Глаза ее были закрыты. Лицо не выражало абсолютно ничего.

Закончив потягивать один сосок, Нисино переключился на второй. Закончив и со вторым соском, Нисино поднял голову и спросил:

– Ты как, в порядке?

Девушка кивнула, снова надела бюстгальтер и застегнула пуговицы на блузке.

– Спасибо, – поблагодарила она Нисино, а потом вдруг встала и ушла прочь с пустыря.

Парень за ней не пошел. Он так и сидел на камне у магнолии. Я тоже не покидала свой пенек. День подошел к концу, на пустырь опустила вечерняя тьма. Я внезапно обнаружила, что мои щеки намокли от слез.

Я вздрогнула. Но это была уже совсем другая дрожь, совсем не та, которую я ощутила, впервые увидев Нисино сидящим прямо над местом, где я когда-то закопала самшитовый гребень.

Он был прекрасен. Нисино, сосредоточенно сжимающий грудь незнакомой мне девушки, был невероятно красив. Нет, даже не так. Прекрасна была вся эта сцена – и Нисино, и незнакомка, и даже окружавший их воздух. Кажется, я незаметно для самой себя разрыдалась в голос. Это было намного громче стрекота насекомых в траве – я плакала так же громко, как тогда, когда умерли мои первые рыбки.

Нисино оказался рядом со мной.

– Катаяма, – позвал он голосом обычного подростка. – Катаяма, ну что ты разнылась-то?

Я попыталась успокоиться, но слезы никак не переставали течь.

Одноклассник стоял, не двигаясь и ничего не говоря, пока я наконец не перестала плакать.

– Это моя подруга, – пояснил Нисино.

По словам парня, его старшая сестра (она старше Нисино на двенадцать лет) недавно потеряла ребенка – малышу было всего полгода.

Это был ее первый ребенок. Сразу после похорон сестра Нисино слегла из-за нервного расстройства. Она больше не могла оставаться дома одна: если рядом не было хоть кого-нибудь, женщину охватывало такое сильное беспокойство, что оно, казалось, могло ее убить. Однако каким бы тяжелым ни было ее состояние, молоко не пропадало и выступало из сосков всякий раз, когда сестра Нисино думала о потерянном ребенке. От той же проблемы страдала и подруга парня.

На улице женщине становилось немного легче – вид травы, деревьев и даже голой земли возвращал ей утраченное спокойствие.

– Знаешь, когда она успокаивается, то каждый раз шепчет, что хочет умереть прямо сейчас, – поделился Нисино.

Я удивленно подняла голову. Лицо одноклассника оставалось абсолютно спокойным.

– Но… – начала было я, на что парень лишь покачал головой.

– Сестра говорит, что все еще не так уж и плохо, раз может говорить, пусть и такие вещи. Когда совсем плохо, она не разговаривает вовсе. Разные чувства собираются в плотный ком и причиняют ничуть не меньшую боль, чем застой молока в молочных железах. Когда-нибудь слова польются из ее рта, как молоко из сосков, и тогда ей станет хоть немного легче.

– Смотрю, ты очень любишь свою сестру, – тихо сказала я. – Даже подруге с той же бедой помогаешь.

– Жалко мне ее, – ответил Нисино.

Глаза его как будто смотрели куда-то вдаль.

Я хотела было спросить, что там с ее мужем, но как-то не решилась. Между Нисино и его сестрой было что-то особенное – они немного отличались от влюбленной пары, но и от обычной родственной привязанности их чувства очевидно отличались.

– А ты с Танабэ встречаешься, да? – внезапно спросил Нисино.

– А… Ага, – ответила я.

Правда, я не была уверена, насколько мы «встречаемся», но все-таки кивнула.

– Понятно, – отреагировал Нисино. – Жалко. Ты мне так-то нравишься…

– Что?

Я удивленно воззрилась на парня, а он в тот же миг взял мой подбородок пальцами, в тысячи раз нежнее Танабэ приподнял мою голову и поцеловал.

Губы Нисино приоткрылись и в мой рот проникла его слюна. Я ощутила сладкий привкус. Не знаю, был ли это привкус молока или его собственный вкус. Я невольно завела руки за спину парня и крепко его обняла.

Целовались мы долго. Нисино думал не обо мне, да и я думала совсем не о нем, но мы продолжали целоваться.

Целуясь с одноклассником среди сорняков, я вспоминала все те вещи, что закопала на этом пустыре.

Этот поцелуй был прекрасен. Пожалуй, он был лучше всего, что мне доводилось познать до сих пор. А еще это был самый одинокий момент в моей жизни. Прежде я никогда не ощущала такого сильного одиночества.

Пока мы целовались, я подумала, что, наверное, больше никогда не стану ничего здесь закапывать. Теперь я смогу прямо сказать папе, что мне больше не нужен торт на день рождения. Когда-нибудь я даже смогу встретиться с мамой. Теперь я больше не боялась взросления.

Поцелуи Нисино были странными – они одновременно помогали мне принять все, что произошло за эти восемнадцать лет, и все отвергали. А мы все целовались и целовались.

– Спасибо тебе, Нисино, – сказала я, когда мы наконец остановились.

– Не за что, – ответил Нисино, а потом добавил: – Слушай, а бросай своего Танабэ – давай встречаться!

– Что?

Я удивленно воззрилась на лицо одноклассника, а он стоял с самым смущенным видом, пиная ботинками уже начавшую засыхать осеннюю траву.

– Но ты ведь не так уж и любишь меня, – заметила я.

– Да с чего ты взяла?

– Ну…

Я взглянула на Нисино. Он немного отвернулся.

– Такие, как ты, все равно не уживаются с кем-то вроде Танабэ, – пробурчал он.

– Думаешь? Хочешь сказать, мне нужен кто-то вроде тебя? – спросила я в ответ. – Ну и самомнение…

Нисино досадливо фыркнул.

Он снова сел рядом со мной. Какое-то время мы держались за руки, и это было совсем не так, как с Танабэ: рука Тоору казалась мне чем-то вроде чуждого существа, пришедшего откуда-то издалека, – она была большой и теплой, но все равно вызывала некоторый страх, а вот рука Нисино даже не казалась мне чужой – пока мы держались за руки, я толком не могла понять, где его рука, а где моя.

– Я останусь с Танабэ, – заявила я.

– Понятно, – со скучающим видом ответил Нисино.

– Тоору не такой, как я. Вот поэтому я и останусь с ним, – разъяснила свою мысль я.

– Ладно, ладно, понял я, – рассмеялся одноклассник.

Засмеялась и я.

Мы одновременно встали. На нашей школьной форме – и на брюках Нисино, и на моей юбке – остались семена травы.

Осень пролетела быстро, я и сама не заметила, как пришла зима. Воздух стал обжигающе холодным.

Мы с Танабэ сходили уже на десятый «просмотр кинофильма». После девятого похода в кинотеатр мы зашли в кафе выпить кофе, а потом, по уже сложившейся традиции, пошли в парк, где впервые поцеловались. После прошлой неудачи Тоору стал вести себя очень осторожно, так что я даже начала беспокоиться, что мы так никогда и не поцелуемся. А для меня это было ужасно – после поцелуя с Нисино на пустыре я только сильнее полюбила Танабэ. Во всех смыслах.

С Нисино я по-прежнему не разговаривала даже в классе. На пустырь я тоже ходить перестала, а потому у нас почти не осталось возможностей для общения.

Как-то раз мы возвращались домой вместе, и я поинтересовалась у одноклассника, как поживает его сестра.

– Ей уже лучше, – ответил парень в той же манере, в какой общался с одноклассниками в школе, – совсем коротко и по делу.

Время шло. И вот этой зимой я наконец решилась сделать короткую стрижку. Мама тоже всегда ходила с короткими волосами. К тому же я унаследовала от нее и структуру волос – мои тоже были мягкими и плотно прилегали к голове.

Думаю в ближайшее время рассказать Танабэ о матери. Заодно можно поведать ему и о рыбке Таре, и о кремовом торте на день рождения. Интересно, как Тоору отреагирует на мой рассказ?..

В самом начале зимы пустырь выровняли и выставили на продажу. В тусклых лучах зимнего солнца я порой думала о Нисино. После окончания старшей школы мы разойдемся и уже, наверное, никогда не встретимся, но я была уверена, что и после выпуска из школы еще не раз вспомню о нем.

Мелкие семена сорняков, прицепившиеся на брюки Нисино. Самые разные вещи, которые я закопала на пустыре. Камень рядом с магнолией. Плотная мокрая земля, с трудом поддающаяся лопатке. И конечно же, странный поцелуй со сладковатым привкусом молока. Уверена, я всегда буду отчетливо помнить все то, что произошло в мои восемнадцать лет – в этом странном промежутке между детством и взрослой жизнью.