Услышав шум дождя, он открывает глаза. Окно открыто. Нужно закрыть его, пока не стало лить еще сильнее. Неосознанно пытаясь найти очки на столе возле кровати, он вспоминает произошедшее прошлой ночью. Правая рука все еще ноет от ран.

Голыми ступнями коснувшись пола, он встает с кровати. Поводив руками в воздухе, направляется к окну, откуда ветер доносил капли дождя. Он пытается разобрать оттенки темного. Протягивает руки вбок, вперед. Стена еще далеко. Батарея и длинный стул под окном тоже еще далеко. Наконец его руки и лицо ощутило влагу. Вытянув руку, он почувствовал отскакивающие капельки. Поводив руками в воздухе, он находит алюминиевую оконную ручку. Со скрипом закрывает окно. Ладонь и ее тыльная сторона мокрые. Громкий шум дождя сразу же стих.

Спустя немного времени он замечает, что на длинном стуле ее уже нет. Нет признаков ни ерзающих движений, ни теплого дыхания. «Уже ходят автобусы?» – бормочет он. Собственный голос ему кажется сухим, словно не принадлежит ему.

Он садится на длинный стул. Ощупывая его обеими руками, он находит аккуратно сложенные в стороне покрывало и одеяло. Он давал ей их прошлой ночью, достав из выдвижного ящика. Он ложится поверх сложенного покрывала. Его окутывает легкий запах пота и яблочный аромат, похожий на тот, что бывает у детского мыла. Он поднимает руки вверх. Беловатая штука – это правая рука в бинтах, а более естественного цвета – левая. Почесав левую руку, он вспоминает проходившие по ней теплые линии, ощущавшиеся на коже.

Кожа слегка подрагивает под неуверенными прикосновениями другой руки. Безобидные пальцы с подстриженными коротко ногтями. Медленно вырисовывающиеся слоги. Точки, похожие на кнопочки без игл. Медленно проясняющиеся короткие слова.

Вы, наверное, этого даже не подозреваете, но я иногда представляю, как мы с вами подолгу говорим. Представляю, как если я говорю, то вы прислушиваетесь, и когда вы говорите – прислушиваюсь я.

И иногда, когда мы с вами ждем начала занятия по древнегреческому в пустой аудитории, мне кажется, словно мы и правда друг с другом разговариваем.

Однако когда я поднимаю голову, вы словно наполовину – или нет, на треть – или даже не так – вы словно человек, разбившийся на несколько кусочков; словно немой объект, чудом выживший после чего-то; словно какой-то обломок. Иногда мне от этого бывало страшно. Пытаясь побороть этот страх, я подходил и садился к вам поближе, и тогда вы вдруг вставали, подходили и садились рядом – казалось, что настолько же близко, насколько к вам был и я.

Иногда по ночам я вспоминал ваше страшное молчание. Молчание, полностью отличавшее вас от Р., который словно был переполнен светом. Молчание, похожее на руку, что билась из-подо льда и в конце концов оледенела. Молчание, похожее на насыпавшийся на окровавленное тело снег. Мне было страшно, что когда-нибудь это молчание обернется смертью. Было тревожно от мысли о том, что вы и правда окоченеете, похолодеете.

Он резко открывает глаза в темноту. Ничего не видно. Словно повинуясь кому-то, он снова закрывает глаза и смотрит во тьму под веками. В этой темноте он поддается сну – ему невозможно противиться. До слуха доходит шум дождя.

Если снег – это падающая с неба тишина, то дождь – это, наверное, бесконечно падающие с неба длинные предложения.

Слова падают на тротуарную плитку, крыши бетонных зданий, черные лужи и отскакивают.

Буквы родного языка, окутанные темными дождевыми каплями.

Прямые, круглые черты, чуть осевшие точки.

Слегка погнувшиеся запятые и вопросительные знаки.

Засыпая, он видит в опасно распадающемся сне двух людей: старого мужчину и молодую девушку. Седой мужчина спрашивает дрожащим и тихим от старческой слабости голосом, сложив на груди обе руки, словно просит прощения:

– Что это за запах?..

Молодая девушка начинает его описывать. Быстро, живо – точное и воодушевленное описание. И со смелой до мурашек фамильярностью.

– Это же дубовый лес. Корни, как суставы, выбиваются из-под земли, а их плотно обвивают плющи.

– Откуда они тут?

– Стволы, извивающиеся ветки… Они словно хотят прорваться внутрь нас. Словно вмиг нас опутают и опрокинут, но это…

– Но что?.. Что ты видишь? – задрожал голос старика. – Что же ты молчишь? Не скрывай от меня ужасы и безобразие. Что такое? Что случилось? – он заговорил быстрее, голос задрожал еще больше и став громче. – Говори же. Губами, языком, гортанью… Скажи. Где ты? Подай руку, прошу, скажи что-нибудь.

Он почувствовал боль, впивающуюся в его грудь. Он не нашел ее руку, она ее не протянула, и он заплакал словно ребенок. Как только он открывает глаза, понимает, что в реальности плачет, но не так сильно, как это было во сне. По его щекам стекает пара теплых слезинок. Не пытаясь себя утешить, он снова засыпает.

В этот раз он видит не сон, а воспоминание.

Налетевшая черная птичка.

Погруженная во тьму лестница.

Раскинувшийся на ее конце свет фонарика.

Бледное лицоее подошедшей к нему.

Вздрогнув от испуга, он проснулся – и погрузился в другой сон.

Теперь он почему-то все четко видит.

Люди, собравшиеся в холодном подземелье с тысячью путями.

Вываливающийся изо рта горячий пар.

На лице каждого из них, словно на трупах или актерах театра, намазана белоснежная зола.

В этот сон врывается другой сон – словно как какой-то вор.

Темная-темная сцена.

Ожидающие выступления люди, сидящие на своих местах.

Тьма – углубляющаяся, не проясняющаяся.

Странная и затянувшаяся тишина.

Выступление, что никогда не начнется.

Снова звук дождя.

Темное лицо девушки из прошлого.

Холодные капли – на зонт, на смуглый лоб, на тыльную часть намокшей руки, на взбухшие синеватые вены.

Слышится ясный и красивый голос незнакомого человека: «Я ведь говорила, что когда-нибудь ты в итоге станешь ошибкой – несформировавшимся человеком».

Знакомая комната, обмотанная синеватой пряжей. Покрытые светлыми дырочками десятки писем, что нужно прочитать.

Контуры человека – его трудно разобрать, – он лежит рядом, от него веет яблочным ароматом.

В дрожащих.

Ладонях.

Точки.

Теплый.

Черный песок.

Нет, твердые плоды.

Закопанные внутри оледеневшей земли запятые.

Сомкнутые веки.

Еле слышимое дыхание, а внутри – темные ножны, что скрывают светящийся кинжал – издавна ждущий, сдерживая дыхание.

Он вздрогнул и открыл глаза. Встал и снова сел. С трудом он осознал, что проснулся из-за чьего-то присутствия в прихожей.

Незапертая входная дверь медленно открывается, из-за нее просачивается свет. Вместе со звуком закрывающейся двери снова темнеет. Слышно, как кто-то снимает обувь. На улице все еще идет дождь, но стало чуть посветлее, и получается слегка разобрать контуры этого человека. Широко раскрытыми глазами он смотрит, как черная фигура человека приближается к нему. Не перевязанной бинтом левой рукой он старательно протирает лицо. До него доносится различимый запах мыла от волос приближающегося человека. Вдруг его тело задрожало, словно его накрыло холодом. От темной фигуры отделяется что-то белое. Оно берет его левую руку и раскрывает ее. Другое нечто белое медленно вытягивается и начинает писать на его ладони.

Скоро

откроются

салоны

оптики.

Он читает слова – своей кожей.

У вас

случайно

рецепта

нет?

Он кивает.

На улице

идет

дождь,

так что

мне лучше

сходить

одной.

Он ждет. Ждет больше слов. Чувствуется исходящая от ее лица и тела влага.

А рецепт

где?

Аккуратно вынув свою левую руку из ее ладони, он поднимается. Он хотел подойти к столу, но вдруг, словно у него не было иного выбора, направился к появившемуся в темноте бледному лицу своей гостьи. Подняв левую руку, неистовую дрожь которой было не сдержать, он впервые обнимает ее за плечи.

Он не знает, что ее губы, словно заклеенные прозрачным скотчем, неподвижны. Он не знает, что она не смогла заснуть ни в этой комнате прошлой ночью, ни вернувшись на первом автобусе утром домой. Он не знает, что она, приняв впервые за долгое время душ с детским мылом, после села за обеденный стол и открыла тетрадь по древнегреческому. Он не знает, что она записывала мертвые буквы древнегреческого, словно нащупывая десятки развилок подо льдом; и что после них она упорно записывала живые предложения на родном языке.

Всматриваясь в темноту, он все еще обнимает ее за плечи. Он испытывает странное чувство, словно измеряет вес чего-то, с чем нельзя ошибиться. Чувствует, что все же в итоге он ошибется. И от этого ему страшно.

Он не знает, где она была перед тем, как пришла сюда. Он не знает, что она ждала перед оживленной разноцветными зонтами, словно сейчас каникулы, школой, пока не увидела зонтик с Баззом Лайтером, и виднеющиеся под ним шорты ребенка, и коричневые точки с горошинки размером на его коленках. «Почему ты пришла сегодня? Мы же завтра должны были встретиться». Он не знает, что она смотрела на лицо ребенка, который говорил так тихо, словно испугался. Не знает, что она протерла с его лица капельки дождя. Не знает, что она в отчаянии открыла рот, чтобы позвать ребенка, чтобы сказать ему то, на что она заранее решилась: «Ты можешь никуда не уезжать. Никуда не уезжать и остаться со мной. Мы можем убежать. Вместе мы справимся».

Ее рубашка насквозь промокла от пота и дождя. Держа правую, забинтованную, руку в воздухе, он левой рукой прижал ее к себе еще сильнее. Снизу донесся звук громко закрывающейся двери и как кто-то вышел в коридор.

Он не знает, что по ее зонту в немом крике стекают струйки воды. Не знает, что ее ноги в кроссовках насквозь промокли. «Я же просил не приходить без предупреждения. Если расставаться по пути, то так только испортится настроение». Не знает, что, когда она попыталась его обнять, взять его руки, сжать ладони, он выскользнул, словно рыбка, – кожа его мягкая, словно это плавники. Не знает, как потоки дождя, словно острые иглы, вливались в черные лужи.

Сквозь закрытое окно пробивается звук дождя. Громкий шум, который словно пытается продырявить, растрескать все дороги и все здания на улице. Кто-то шаркает, спускаясь по лестнице. Где-то снова громко захлопывается дверь.

Даже с объединившимися сердцами он все еще ее не знает. Не знает, что она давным-давно в детстве, сомневаясь в своем праве на жизнь, вглядывалась во двор, на который опускались сумерки. Не знает о доспехах из слов, что пронзали ее тело словно иглы. Не знает о бесконечном цикле – что в ее глазах отражались его глаза, и в этом отражении отражались ее глаза, и в этом отражении снова его глаза… Не знает, что, страшась этого, она так крепко сжимает свои губы, что они трескаются и сочится кровь.

Пытаясь найти самое мягкое место на ее лице, он закрывает глаза и прикасается к нему собственной щекой. Он касается щекой ее губ. Под его закрытыми веками всплывает образ фотографии солнца, который он когда-то давно увидел в комнате Иоахима. На поверхности этого огромного пламени двигаются черные точки. Тысячи двигающихся взрывающихся точек, нагретых до тысячи градусов по Цельсию. Если смотреть на них вплотную, то никакая пленка не спасет радужную оболочку от мгновенного воспламенения.

Оставляя глаза закрытыми, он целует ее. В ее промокшие волосы под ушами, в брови. Словно еле слышимый издалека ответ, ее холодное касание на секунду проскальзывает по его бровям. Она слегка касается его уха, шрама, тянувшегося от края глаз к краю губ. Где-то вдалеке взрываются черные точки. Сплетенные сердца, сплетенные губы, что вечно идут друг другу вразрез.