А еще я рада, что ты похвалил мои работы. Я даже думаю, что я кое-что поняла о линиях (и о цвете тоже).

Франц Марк, который так заботился о репутации «Нового общества художников Мюнхена», получил приглашение на празднование Нового 1911 года к Марианне Веревкиной и Алексею Явленскому на Гизелаштрассе. Там он впервые лично встретился с Габриэле Мюнтер и Василием Кандинским, который незадолго до Рождества вернулся в Мюнхен. Однако дни, проведенные вместе, о которых они с Эллой так страстно мечтали, прошли не так, как планировалось. Все праздники Элла лежала в постели с сильной простудой.

Приглашение к «гизелистам» стало первой встречей пары с баронессой после приключившихся между ней и Эллой «неловкостей». Кандинский был напряжен и по другим причинам. Пока он находился в России, Элла регулярно сообщала ему о реакции на вторую выставку НОХМ в прессе и внутри объединения. Некоторые опасались, что «Композиция II» Кандинского повлияет на продаваемость их собственных работ, и предложили ему отозвать картину из каталога выставки в других городах, но он отказался. Из-за резкой критики прессы некоторые галереи отказались от своих обязательств или закрыли выставку всего через несколько дней после открытия – «идиоты», по мнению Кандинского, которые, по-видимому, заранее не разобрались в том, что они решили принять у себя. Объединению, до июля 1911 года не имевшему собственных помещений в Мюнхене и зависевшему от доброй воли Таннхаузера и прочих, грозил серьезный финансовый ущерб. Элла стояла на стороне Кандинского и возмущалась тем, что никто даже не попытался понять мотивы его отрешенности от материального. Ключевым событием стало открытие Кандинского, сделанное им в его мюнхенской мастерской, того, что предметность вредит его картинам: «Я вернулся домой после занятий с ящиком для рисования в руках… и вдруг увидел неописуемо красивую картину, залитую внутренним сиянием. Я сначала растерялся, а потом быстро подошел к этой загадочной картине, на которой не видел ничего, кроме форм и цветов, и содержание которой было мне непонятно. <…> Это была картина, которую я сам же и написал. Она стояла на боку, прислоненная к стене»[305]. Его собственные формы и цвета вызвали такое же сильное переживание, как и «Стог сена» К. Моне много лет назад. В тот вечер в студии он понял, что предметный сюжет не обязателен для создания хорошей картины. Это стало отправной точкой для того, чтобы обратить взгляд вглубь себя.

В течение нескольких недель, проведенных в России, Кандинский активно обсуждал с Эллой вопрос, каким образом взаимодействие цветов и форм может отразить эту внутреннюю сущность: «Форма – многое, но только как инструмент, и поэтому она в то же время ничто. Форма может быть безупречной, блестящей и одновременно не стоить ни гроша, поскольку она пуста. <…> Тебе лично не нужно бояться. <…> Просто приложи ухо к своему сердцу и вслушайся! <…> Мир звучит, ничто не молчит. <…> Вот почему нет единственной красоты, нет единственной истины. Их так же много, как много на свете душ»[306].

В эти недели Элла, создававшая совершенно разные работы, задавалась вопросом, не является ли именно индивидуальный почерк самой важной чертой художника. Кандинский вдохновлял ее воплощать в жизнь то, что она чувствовала – тогда форма получалась как бы сама по себе и каждый раз по-новому.

Многообразие художественного проявления было одним из ключевых аспектов при основании Нового объединения художников. Но теперь казалось, что некоторые члены хотели воспрепятствовать именно этому подходу, потому что критика была направлена в основном на Кандинского, создававшего «непонятные» произведения.

В сказке о великане Ваське, которую Элла не без иронии написала на тему пути, которым ее возлюбленный шел к новому виду искусства, она предвидела, что не все товарищи пойдут с ним по этой каменистой дороге. Васька хотел подняться на высокую гору и привезти в долину телегу, груженую чудесными сокровищами, чтобы помочь людям разбогатеть. У подножия горы он встретил людей, желавших пойти с ним. Они уселись в его повозку, и он потащил ее на вершину. Но поворот следовал за поворотом, и люди по одному слезали с повозки, так что в итоге ему пришлось преодолевать подъем в одиночку. Последним его покинул бедный верный Лулу. «Он остановился на распутье и заплакал, потому что не знал, идти ли ему вверх или спускаться в долину. Одна дорога была для него слишком пологой, а по другой, крутой тропе он не мог идти, потому что был слишком толстый»[307].

В письме к Кандинскому Элла намекала, что распад объединения, вероятно, стал только вопросом времени. Она принимала у себя в гостях на Айнмиллерштрассе Альфреда Кубина. Тот видел в Кандинском пионера новой эпохи, и за чаем с ветчиной насмехался над немощью Веревкиной, а также высмеивал Эрбсле, Канольдта и Босси. Такие соратники, по ее мнению, были позором и наносили ущерб общему делу. Элла писала, что она встала на защиту Веревкиной: «Она самовыражается. Но он [Кубин] полагает, что этого недостаточно. Это стыд и срам, что ты/мы не остались одни»[308].

В своем ответе Кандинский сначала сослался на духовную силу такого союза, как НОХМ. Благодаря ему все будут более серьезно относиться к своему художественному призванию, и в результате работы автоматически станут лучше. Даже если они оба и Кубин в душе придерживаются иной точки зрения, союз как таковой все равно является благом для всех[309].

Но всего месяц спустя Кандинский тоже выразил недовольство «людьми из объединения». Он не хотел нападать ни на кого конкретно, но в середине декабря все-таки перешел на личности: «Я также не думаю, что у нас все еще будут правильные отношения с Эрбсле: мы слишком разные, а Э. слишком ограниченный для этого. <…> На самом деле везде лучше и интереснее, чем в нашем Мюнхенском кругу»[310].

А теперь он был вынужден встречать Новый год с некоторыми из этих людей. Случайная встреча с Францем Марком временно рассеяла его горечь, они сразу нашли общий язык. Франц Марк написал своей подруге Марии[311], которая встречала Новый год со своей семьей в Берлине: «Вчера вечером я был с Гельмутом [Маке, двоюродным братом Августа Маке] у Явленского и весь вечер беседовал с Кандинским и Мюнтер – потрясающие люди. Кандинский превосходит всех, включая Явленского, в личной привлекательности; я был полностью очарован этим тонким, внутренне благородным, а внешне – безупречным до кончиков ногтей человеком. То, что маленькая Мюнтер, которая мне очень понравилась, так «раскалилась» от любви к нему, я вполне могу понять. <…> Ах, как я рад, что позже мы с тобой пообщаемся с этим человеком, ты сразу почувствуешь себя комфортно, в том числе и с Мюнтер, я думаю»[312].

У двух женщин, которые внешне не могли быть более разными, была одна общая черта. Обе годами ждали обещанного брака с любимым мужчиной. Мария Франк была студенткой Женской академии Мюнхенской ассоциации художников, когда в 1905 году во время масленицы в Швабинге познакомилась с Францем Марком, бывшим на четыре года младше ее. Она была очарована его внешностью и шармом, но считала себя непривлекательной, толстой и незаметной. Марк, у которого в то время была скандальная связь с супругой профессора, шикарной Аннет фон Эккардт, в замужестве Симон, бывшей заметно старше его, весь вечер танцевал с Марией. Вскоре Марк неожиданно для всех женился на своей коллеге Мари Шнюр, преподавательнице Женской академии, забеременевшей вне брака, и начались запутанные четырехсторонние взаимоотношения. Короткий брак с Марком дал Шнюр шанс оставить ребенка, а героически самоотверженному Марку – возможность успокоить других дам с помощью этой трогательной истории. Тем не менее Мария Франк страдала, пыталась рисовать, но каждый раз ее снова охватывали «отчаяние и тоска, в которых я не могу думать ни о чем, кроме тебя и тех печальных событий, что обрушились на меня в эти дни».

Эти печальные дни продолжались до тех пор, пока Марк не признал, что брак со Шнюр был ошибкой. Союз был расторгнут в 1908 году, но прошло еще шесть лет, прежде чем Марк смог вторично предстать перед алтарем. «Я знаю, что много мучил тебя; и я тащил тебя за собой через все страдания, пока учился любить и очень любить тебя»[313], – писал он своей возлюбленной. Подобно Кандинскому, он хотел избежать сплетен и вскоре поселил Марию у своего друга в Ленггрисе, пока они вместе не переехали под крышу к фермеру в Зиндельсдорфе, а затем и в их дом в Риде.

Подобные унижения были знакомы и Марианне Веревкиной. «У меня ад в душе. Я не доверяла себе, и из-за этого моя жизнь покатилась к черту. У меня творческая душа, и я пристрастилась к ничегонеделанию… Я стала шлюхой и кухаркой, сиделкой и гувернанткой только ради служения великому искусству (Я.), таланту, который, как я считала, был избран для воплощения новых произведений искусства. Что я сделала с собой?»[314]

Мария Франк и Веревкина на время отказались от собственных амбиций, чтобы полностью посвятить себя служению своим партнерам-художникам. В этом заключалось их большое отличие от Эллы, которая писала своей сестре в 1926 году с язвительным подтекстом: «Я не хочу стыдиться своего существования из-за того, что не могу предъявить свидетельство о браке, потому что как художница я известна и признана, одна из очень немногих в Германии и за рубежом»[315]. Кандинский всегда покровительствовал искусству Габриэль, высоко ценил ее способности и поощрял ее открывать новые горизонты, оставаясь верной себе.

В лице Франца Марка в их круг вошел человек, разделявший одно из величайших увлечений Кандинского – размышления и философствование, разработку новой теории искусства. Марк позже написал Явленскому: «Мои мысли беспрерывно крутятся вокруг зловещей проблемы, которой Кандинский посвятил свою жизнь…Какими сверхъестественными способностями обладает этот художник, если может использовать… цвета, линии и пятна, чтобы выразить вещи, которые до сих пор терпели крах в живописи»[316]. Тот факт, что Элла поддерживала своего партнера во всех его идеях, но при этом постоянно развивалась сама, не желая примерять на себя роль молчаливой слушательницы, заключал в себе большой конфликтный потенциал.

Второго января в 19:30 часть новогодней компании и члены НОХМ собрались в банкетном зале отеля «Четыре сезона». В программе был концерт Арнольда Шенберга – второй струнный квартет, соч. 10, с вокальными вставками на стихи Стефана Георге[317], три фортепианные пьесы, соч. 11, пять песен и первый струнный квартет, соч. 7. Публика, волнуясь и хихикая, ерзала на стульях, премьера концерта сопровождалась разрозненными возгласами одобрения. После концерта Четверка из Мурнау вместе с Марком обсуждали услышанное в баре Ratskeller за бутылкой вина.

«Можешь представить себе музыку, в которой тональность (то есть соблюдение какой-либо тональности) полностью упразднена? Я все время думаю о большой Композиции [II] Кандинского, в которой нет и следа тональности», – рассказывал Франц Марк своему другу Августу Маке о том памятном вечере[318]. Они познакомились годом ранее, в январе 1910 года, после того как Маке увидел в мюнхенской галерее несколько литографий Марка и после разыскал художника в его мастерской. С тех пор они переписывались, взаимные визиты в Рейнланд и Зиндельсдорф укрепили дружбу, к которой присоединился дядя Элизабет Маке Бернхард Келер, богатый берлинский фабрикант, впоследствии ставший покровителем «Синего всадника».

Разрушая классическую гармонию, Шенберг достиг в своей музыке того, к чему стремился Кандинский в живописи: изображать не то, что видит глаз, а то, что будет чувствовать человек, смотря на картину. В книге «О духовном в искусстве» он напишет: «Музыка Шенберга ведет нас в новое царство, где музыкальные переживания носят не акустический, а чисто духовный характер. Здесь начинается Музыка будущего»[319].

Еще в Мурнау Кандинский начал задумываться над классификацией степени абстракции в своих картинах. То, что он использовал при этом понятия из мира музыки, отражает его поиски аналога непосредственно экспрессивной, нематериальной природе музыки. «Импрессиями» он назвал картины, на которых запечатлены впечатления от «внешней природы»: например, вечерний концерт может быть изображен живописно. «Импровизации», напротив, воспроизводят бессознательные спонтанные ощущения и процессы «внутренней природы», такие как эмоции или фантазии. Его «Композициям» предшествовала долгая, целенаправленная подготовительная работа и множество набросков, к ним он подходил шаг за шагом, хотя именно чувство в итоге решало, где будет нанесен мазок. В конечном счете, композиции были структурированными импровизациями.

Захватывающее впечатление от музыки Шенберга Кандинский передал в «Импрессии III» («Концерт»). Можно различить очертания черного рояля на желтой цветной поверхности, аудитория и колонны концертного зала обозначены лишь схематично, между ними подсвечены красным, синим и белым отдельные цветные поверхности. Письмо Шенберга от 18 января 1911 года является прелюдией к оживленному обмену мнениями между композитором, который также рисовал, и художником, для которого звучали цвета.

Всего через неделю после концерта Кандинский покинул пост председателя «Нового объединения художников Мюнхена». Однако он еще не мог себе представить, что уйдет из НОХМ, особенно когда в феврале 1911 года его новый друг Франц Марк присоединился к объединению. Окончательный разрыв произошел только в конце года, когда подготовка к третьей выставке шла полным ходом. На многодневном совещании разгорелся спор о критериях отбора картин. Марианна Веревкина произнесла пламенную речь о том, что свобода искусства, поиск новых путей должны быть превыше всего; работа не должна быть отвергнута из-за того, что жюри не понимает ее содержания. Камнем преткновения стала «Композиция V» Кандинского, над которой он работал все лето, обсуждая с Эллой множество деталей, вплоть до вопроса, как нужно держать кисть. «Композиция V» должна была стать одной из двух картин, которые он мог представить без предварительного рассмотрения. Однако Кандинский превысил разрешенный размер картины в четыре квадратных метра, и потому вопрос о ее экспонировании решало жюри выставки. Его «Композиция II» предыдущего года тоже превышала разрешенный размер, а значит, в данном случае жюри проявляло отсутствие художественного понимания, по мнению будущих «Синих всадников».

После ожесточенных споров Василий Кандинский, Франц Марк и Габриэле Мюнтер объявили о своем выходе из Объединения. Явленский и Веревкина, которая так увлеклась процессом, что только угроза Кандинского дать ей пощечину не дала ей вцепиться в горло одного из членов объединения, вышли из него только в ноябре 1912 из солидарности со своими бывшими учениками Эрбсле и Канольдтом, испытывавшими финансовые трудности.

Вечером 2 декабря 1911 года Веревкина разочарованно подвела итоги: «Итак, господа, теперь мы теряем достойнейших членов, а также замечательную картину, так мы вообще скоро все проспим»[320]. После этого она поспешила на Айнмиллерштрассе.

Габриэле Мюнтер, Мария Марк, Бернхард Келер, Томас фон Хартманн, Генрих Кампендонк и Франц Марк (сидит) на балконе дома на Айнмиллерштрассе, 36