– Господи, Тоня, входи скорей. — Полина втянула коллегу в квартиру, настороженно оглядела лестничную клетку и захлопнула дверь.

Перед ней стояла всклокоченная и заплаканная Серова. Одной рукой она держалась за пальто с оторванной пуговицей, второй прикрывала глаз.

— Что случилось?

Суетясь, Полина провела ее на кухню, усадила на стул, а сама, пытаясь привести мысли в порядок, стала доставать все подряд из холодильника и расставлять перед коллегой.

— Вот, угощайся, пожалуйста. «Икра заморская, баклажанная», сыр, огурцы — сама солила… И суп, у меня есть куриный суп. А хочешь, картошки пожарю?

— Меня от этой картошки скоро тошнить будет. Все из-за нее…

— Из-за картошки? — удивилась Поля.

— Да нет, я имела в виду, что накупила ее по дешевке.

— А-а-а… Кстати, не знаешь, — спросила Полина, рассматривая бутылку, — у коньяка срок годности есть? А то он у меня уже года три точно.

Тоня неожиданно улыбнулась:

— Получается, что три звезды.

— А ты трехзвездочный пьешь? Или только пяти?

— Я бы сейчас и без звезд выпила, — с отчаянием произнесла Серова.

— Супер. Значит, просроченный тоже подойдет.

Полина думала, что Тоня снова улыбнется, но та залпом выпила коньяк, сжала кулаки и затряслась. Поля налила еще, молча пододвинула ей рюмку. Антонина посидела пару минут, вдруг закрыла лицо ладонями и горько заплакала, побабьи, с подвываниями.

— Ой, да нету больше моей силушки, нету мочи эти издевательства терпеть. За что мне все это? Да когда же это все прекратится?!

— Опять муж пьяный пришел и руки стал распускать? — с сочувствием спросила Поля.

Коллега понуро кивнула головой:

— Знаешь, этот кошмар уже почти три года. Нет, сначала все было в рамках приличия: ну выпьет с мужиками раз в неделю, с кем не бывает. А потом стал чаще, потом каждый день. Потом драться стал.

— Ну почему ты терпишь?

— Не знаю, — Антонина вздохнула. — Просто он человек неплохой. По бабам не шляется. А сейчас это знаешь какая редкость?

— А это во все времена редкость, — усмехнулась Полина. — И не только сейчас. А ты не ушла только потому, что он не гуляет?

— А куда мне деваться? Вот сейчас у тебя посижу, дождусь, пока он уснет, и домой пойду. Мне ведь пойти-то не к кому. Вот до тридцати пяти лет дожила, а подруг, к которым в случае чего броситься можно, так и не нажила. Да я уже к пьяным скандалам притерпелась как-то, привыкла. Знаю, как себя с ним вести. А сегодня так припекло, хоть в воду головой. И почему-то я про тебя вспомнила. Ты не обижаешься?

— Да ты что? Мне даже… — Поля задумалась, подбирая слово, — мне хорошо. Не страшно, да и веселее. А хочешь, поживи пока у меня, а потом подумаем, что делать. Как говорится, будем решать проблемы по мере их поступления.

Пружина внутри Серовой ослабила свои железные кольца: сегодня не нужно идти домой, а завтра… это будет завтра. Она почувствовала, что опьянела: две рюмки коньяка сделали свое дело.

— Вот я всегда знала, что ты хорошая, всегда. Только подойти к тебе боялась.

— Почему? — с удивлением спросила Поля. — Я ж вроде не кусаюсь.

— Да уж больно ты дикая, — Тоня сделала ударение на букву А, — и замкнутая. Нелюдимая ты какая-то, понимаешь? Нет, ты вроде как все, — рубанула она рукой воздух, — но не как все. Не пускаешь ты никого в себя. — Она постучала себя кулаком в грудь, показывая, куда Поля никого не пускает. — Барьер ставишь. А люди ведь это чус-ствуют, Полечка, ой чус-ствуют. Вот, например, наша Снежная королева, Юлия наша Холодная. Она ведь тоже никак к тебе подойти не решалась. Хотела, но не решалась.

— Постой, что ты говоришь? Когда Юлия Павловна хотела ко мне подойти? — Полина привстала и снова опустилась на стул.

— Да на днях. Вышла из кабинета, шагнула к тебе, потом еще шагнула, а потом смотрит так… — Антонина задума-лась, — нерешительно смотрит так, робко. А ты, — она развела руки в стороны, — так вокруг посмотрела, таким взглядом… — Тоня обреченно махнула рукой.

— Каким? — замороженно спросила Полина.

— Таким… пустым, ну или как его… отстраненным, — подобрала она нужное слово.

— А Холодная что? — из Поли, казалось, выпустили воздух.

— Она посомневалась и ушла назад к себе в кабинет, — продолжала Серова, не замечая Полиного состояния. — А вот сегодня ты была вроде такая же, а льда в глазах нет. Вот я к тебе и пришла поэтому… — и, помолчав, добавила: — Наверное.

Силиверстовой хотелось уйти, убежать в спальню, рухнуть на кровать и накрыть голову подушкой. А еще и уши заткнуть. Чтобы не слышать больше, что Холодная хотела ей что-то сказать, а она, Полина, посмотрела «отстраненно».

Нужно сейчас же что-то ответить Серовой, пока та не рассказала еще что-нибудь, после чего Поля не сможет больше жить обычной жизнью.

— Сегодня… во всем виноваты туфли, — наконец вымолвила Силиверстова.

— Что? В чем могут быть виноваты туфли? Только в мозолях.

Полина сходила в комнату, аккуратно взяла красное великолепие и принесла на кухню.

— Ох ты, ни фига себе! — присвистнула Серова.

Она поставила туфли на вытянутые ладони, полюбовалась ими на расстоянии, а потом поднесла к самым глазам.

— А ты знаешь, хочется приодеться и прическу сделать, — медленно произнесла Антонина.

— Ты тоже это чувствуешь? — удивилась Поля.

— Да им хочется поклон отвесить. На фига они тебе?.. На фига ты их купила, Полька? Они ж сумасшедших деньжищ стоят. Наверное. А носить их нельзя. В них же нельзя по земле ходить. Вон они какие… неземные. И нет им никакого дела до наших земных дел: ни до пьяных мужей, ни до разбитой жизни.

Антонина все жаловалась и жаловалась, плакала и плакала, Поля все успокаивала и успокаивала… А потом подумала: а что это она утешает, кто ее-то пожалеет?

— В моей жизни тоже была трагическая история, — внезапно сказала она.

Антонина от неожиданности протяжно всхлипнула и замолчала.

— Несколько лет назад, — продолжила Поля. — И до сих пор не отпустила.