Когда он проснулся на другой день и подумал о службе, ему показалось страшной даже мысль выйти на улицу.

Он подошел к столу, написал рапорт о болезни и послал с ним денщика, — после чего снова занялся марками.

День потянулся медленно и смутно, словно сон.

Родаков с панихиды зашел к нему и даже отшатнулся, увидя бледное осунувшееся лицо Заметова и воспаленные веки.

— Да ты форменно болен! — воскликнул он.

— Тсс! — подняв руку остановил его Заметов и, нагнувшись к нему, прошептал:

— Я их всех надул! они, видишь-ли, ждут моего выхода, а я и не выйду... понял?...

Родакова словно шатнуло в сторону...

— Заметов-то наш того! — говорил он в тот же вечер в собрании, выразительно стукая себя пальцем по лбу.