Дойдя до полкового дома, капитан Заметов уже не мог более сдерживаться и ускорив шаг, почти вбежал в подъезд, после чего оглянулся и вздохнул с облегчением.

Мимо подъезда качающейся походкой прошли двое подгулявших мастеровых.

Почти всю дорогу, они шли позади Заметова, то нагоняя его вплотную, то немного отставая от него.

Накануне у Михайловского манежа офицер застрелил какого-то мастерового, окликнувшего его; две недели назад офицер ударил пьяного шашкой; раньше — офицер едва спасся от толпы, вбежав в подъезд, а еще раньше один офицер, оскорбленный пьяным, должен был застрелиться.

Капитан Заметов мысленно перебирал все эти случаи и рука его невольно ложилась на эфес торчащей из кармана пальто шашки.

В то же время ему мучительно больно было думать, что он, мирный и не злобливый, может быть оскорблен.

Ему хотелось ускорить шаг, перейти на другую сторону, взять извозчика, но извозчика не было видно, а бежать от возможной опасности ему казалось позорным и он шел, принуждая себя к спокойному, неторопливому шагу.

Только на лестнице полкового дома он вздохнул с облегчением и тут же почувствовал что-то унизительное для себя.

Он должен был признаться, что только-что пережил омерзительные минуты страха.

Капитан Заметов никогда не считал себя трусом и теперь, в первый раз, испытал это унизительное чувство.

Он шел по лестнице, поднимаясь в четвертый этаж, и думал о том, что-бы он сделал, если-бы.....

Слов: „получил оскорбление“ он не произнес даже мысленно.

Что?

Он даже приостановился на ступеньке лестницы.

Нет! обнажить шашку и рубить безоружных пьяных он не мог-бы.

И разве это неистовство „смыло“-бы?

— Застрелился-бы, как тот, — вслух произнес он и горько усмехнулся.

Как иногда глупо может пресечься жизнь!....