С картой провозились неделю. За это время в Поломошном ничего особенного не случилось. Гора перестала гудеть. Аллочка по просьбе Пал Палыча звонила каждый день и вкрадчиво интересовалась, как у нас продвигается работа. Работал в основном Петро. Он не вылезал из-за компьютера, а моя задача сводилась к доставке ему бутербродов и обедов из совхозной столовой.

- Мы с тобой прямо как Билл Гейтс с Полом Алленом, или, скажем, как Стив Джобс со Стивом Возьняком, - посмеивался я.

- Вот-вот, - односложно отвечал Петро, не отвлекаясь от работы.

Фёдор Егорович всю неделю находился в приподнятом настроении: долги совхоза рассосались, словно по мановению волшебной палочки, на счёт поступили деньги, и он со своими специалистами возбуждённо решал, какую технику закупить в первую очередь и что построить.

Я заскучал. Девушек, способных скрасить одиночество молодого мужчины в Поломошном не существовало как класса – или замужние, или малолетки.

- Были тут некоторые, - заметил на моё ворчание по этому поводу ботаник, - но в город свалили. А ты к Балашихе сходи, она у нас, так сказать, последняя незамужняя дама.

- Ага, последняя из могикан, - хохотнул в ответ.

- Слушай, сбегал бы ты к этой могиканше, выяснил кое-что. Тут вот в конце пятидесятых годов ещё комиссия была, из Мингеологии. В докладной записке обозначено, что экспедиция выдвинулась к вершине горы, должна была работать весь сезон – с апреля по ноябрь, однако уже в начале мая поисковая группа экспедиции вышла на маршрут, но с маршрута не вернулась. А на маршрут ходили по трое. Отправили вторую группу, результат тот же. После этого объявили поиск, но тут в дело вступило КГБ. Экспедицию оттуда турнули, причём с большими оргвыводами, а родственникам сообщили, что обе группы погибли в результате несчастного случая. Хоронили в закрытых гробах на разных кладбищах. Помнишь, был скандал с группой Дятлова в Свердловске? Примерно в те же времена всё случилось. Но ракетчиков тогда тут ещё не было, позже появились.

- Хорошо, схожу к Балашихе, - я вздохнул, но куда деться?

Пошёл к Балашихе. За неделю на усадьбе произошли изменения, причём, в худшую сторону. Видно было, что во дворе она не мела, в огороде кое-где сорняки уже начали теснить культурные всходы, да и сени, раньше блиставшие чистотой, всегда свежевымытые, сейчас выглядели входом в нежилой дом – видно было, что хозяйка давно не прибиралась.

Балашиха встретила меня на своём любимом месте – за столом. За неделю она сильно сдала, сгорбилась. Когда старуха прикуривала неизменную беломорину, руки её мелко дрожали.

- А… внучок пришёл? Яшенька? А ведь ты моим внучком мог бы быть…

- Мог бы, - не стал спорить, и говорить, что не дай Боже такую бабушку тоже не стал. Чего обижать старуху, она и так одной ногой в могиле стоит.

Балашиха, будто прочла мои мысли.

- Одной ногой давно стою, - проворчала она, - а сейчас и вторую ногу туда же поставила. Вот сейчас посмотрела на тебя, будто Виталеньку своего увидела. Вот так-то весь в Варварину породу вышел, а иной раз гляну – так что-то мелькнёт Виталино.

- Я по делу, Валентина Сергеевна. Вопросы есть. Может, знаешь что.

- Может и знаю. Да только лезть на гору тебе не советую – без головы останешься. – И она засмеялась – с удовольствием, в глазах вспыхнул огонёк злорадства. Признаюсь, я не из трусливых, но тут жутко стало – старуха в этот миг выглядела как ведьма из фильма «Вий». «Чур, чур меня» - подумал я, вовремя прикусив язык, чтобы не сказать это вслух.

- А что ж ты чураешься-то? – язвительно сказала старуха. – Или испугался? Нечего бояться – все в этом живём, и ты не из породы, а в породу. Ты ещё перекрестись, вдруг поможет, - она снова захихикала – мерзко, зло. – Вот самое время крест-то наложить, пока я руки на себя не наложила. А кому он помогал, скажи мне старухе, на милость? Вот испокон веку всё это христьянство поверху прошло, налётом, и коммунизм так же пронёсся, а что попы, что коммунисты – верить-то верили, кто в Бога, кто в Ленина, а сами домовому молочка в мисочку наливать не забывали. Задобрить старались, чтоб не шалил. А в лес идёшь, так обязательно корку хлеба лешему ложишь, и посолить не забываешь – соль шибко лесной хозяин любит. Так вот как с дороги шаг ступишь, так в лес задом входи, пяться, пяться, а до первых деревьев дойдёшь, ты гостинец-то за спину кинь, да и скажи «Тебе хлеб-соль, мне грибы-ягоды, в лесу обереги, из леса выведи»…

- Аминь! – машинально добавил я.

- От твоего аминя не жарко, не холодно, но ежели привык, добавляй.

- Вот я про лешего-то и хотел спросить. Больно он у вас тут силён да страшен. Людей кушает, головы отрывает. Не слышал раньше про таких леших, и тюрьма по нему плачет, и под статью не подведёшь.

- Кака статья, ежели сплошная мифология? – старуха пододвинула ближе чашку с жареными семечками, запустила туда сухие узловатые пальцы, сгребла горсть и высыпала на стол. Долго и внимательно смотрела на узор, потом взглянула на меня холодным оценивающим взглядом.

- А ты пройдёшь, тебе ключ отдали. Только ты его не потеряй, и не забудь нигде. Он у тебя в правом кармане лежит, в штанах, вместе с мелочью… да только ключ – не мелочь, совсем не мелочь…

Она ещё что-то говорила, но я не слышал. В голове зазвенело, и будто издалека раздался ангельский голос: «Найди ключ»… потом в сознании вспыхнула картина из бредовых видений: роща невесомых деревьев, две фигуры, голос японца… «как это по-вашему? Инь и янь? Меч и ножны, или нет – ключ и замок»… Видимо, эти картинки помешали мне инстинктивно залезть в карман, где вместе с мелочью лежал загадочный бронзовый кругляш, подаренный мне Окой Еруннаковым. Или я просто нашёл его, а шаман мне привиделся, но не об этом сейчас разговор.

- Мне надо об экспедиции узнать, в прошлом веке, в начале шестидесятых тут шесть человек погибли…

- А ключа у них не было, - сказала старуха, будто отрезала, - а у тебя есть, я не могла ошибиться. У нас всё безошибочно. Всё это есть уже. От веку есть. Только видеть уметь нужно. Видеть главное…Не то что ты сам там навертел…или тот кто спрашивает навертел.. а как на самом деле есть … и всегда было от веку…от веку…

Старуха перебирала семечки, перемешивала их, а потом резко высыпала всю чашку на стол.

- Ну, вот и конец всему, - резко бросила она – уйдут они. Насовсем уйдут и гора уйдёт.

- Не понял, в гору что ли уйдут? И кто уйдёт? Слушай, Балашиха, не темни – кто людям головы откручивает, зверь или человек? Что вообще творится вокруг этой горы?

- Стража везде, всё сторожит, всё охраняет, все ходы-выходы. Откуда вошёл, оттуда уже не выйдешь, а то и вовсе не подойдёшь, а у них зарок такой – хранить раз доверенное. Ключ и замок, меч и ножны… а больше и не сказать, я гадаю, гадаю, да не перегадываю… А погадать на чём угодно можно. Как зашёл человек, как спросил, как в носу поковырялся – и уже всё о нём знаешь. А остальное не важно – карты ли разложить или бобы кинуть, или камешки разбросать. Можно и на кофии посмотреть, да хоть и по плевку. Вот плюнь на зеркало, а я всё расскажу. Даже как Аллочку свою любишь, а признаться себе не хочешь. Мать как умерла, сильно переживал, а другой раз такой боли не хочешь, вот и бегаешь от любви…

- Про Аллочку-то кто сказал? Кто-то из охраны проболтался?

Но Балашиха будто не слышала, продолжала перебирать семечки и бормотать что-то нечленораздельное. Потом вдруг вскинула голову и, посмотрев на меня совсем другим взглядом – ясным-ясным, будто просветлённым, сказала:

- Ты иди, Яша, иди к себе, некогда мне – собираться надо. Дорога у меня долгая ложится и дальняя. Одежду чистую приготовить нужно, баньку истопить, попариться в последний раз. Одеться как полагается… - Она встала из-за стола, прошла к комоду, выдвинула ящик. – У меня тут на смерть всё приготовлено. Давно уже, лет тридцать назад купила, да вот лежит и лежит, всё не пригождается. А сегодня вижу – пришла моя пора помирать, да и откладывать не буду, сегодня и помру. Вот всё жить хотела, зубами, когтями за жизнь держалась, и рвала ими же всех, кто мешал. А сегодня думаю, что мне эта жизнь дала? Зачем она? Да и я ей тоже ничего не дала, жизни-то. Вот вроде мы с ней вместе были, а не видели друг друга, ни я её… ни она меня…

Балашиха продолжала говорить, доставая из комода слежавшиеся стопкой вещи, но я уже не слушал. Встал, вышел, потихоньку затворив за собой дверь. Старая она, слишком старая, а у стариков бывает такое – вроде человек человеком, а как будто щёлкнет что-то и дитё малое перед тобой. В детство впадает, подумал я. И посетовал, что зря таскался – ничего путного старуха не сказала. Теперь бы Петро не обманул ожиданий – неделю ковыряется, но пока ничего путного.

- Яш! – неожиданно громко раздалось за спиной. Я замер, медленно оглянулся. Балашиха стояла на крыльце, ровная, будто струна, лицо светлое, глаза сияют – вроде и не собиралась умирать немедленно. – Дорогу не ищи, она сама тебя найдёт. Под ноги подвернётся, приведёт, куда надо.

- Спасибо, баб Валь! – ответил ей, едва сдержавшись, чтобы не поклониться. Вот дурень, ещё б клубочек путеводный попросил!

- А и поклонился бы, спина бы не пересеклась, - сказала старуха и ушла в дом, сердито хлопнув дверью.

Что-то я отрываюсь от реальности со всеми этими лешими-домовыми и местной ведьмой. Захотелось закурить, чёрт бы побрал все эти тайны! Вот сколько времени и не тянуло, а тут… Сам не заметил, как оказался в деревенском магазине.

- Два рубля посмотрите, - попросила продавщица, мило улыбаясь.

Выудил из кармана кучку мелочи, сунул не глядя.

- А что вы мне даёте-то? Советские пятаки уж давно из обращения вышли! – возмутилась женщина, бросив на прилавок тёмную монету.

- Прошу прощения, - пробормотал я, не в силах отвести взгляда от «пятака». Отдал два рубля продавщице и осторожно, будто это была не деревяная бляшка, а стеклянная хрупкая вещь, взял кругляш со стола.

Вышел, закурил, немного постоял, будто не решаясь при солнечном свете взглянуть на странный предмет. Откуда же он взялся? И действительно ли был шаман, или я где-то подобрал эту бляшку, а Ока Еундаков мне просто привиделся? Наконец, забросив окурок в ближайшую лужу, снова нащупал в кармане подарок шамана. На ощупь монета казалась ледяной. Раскрыв ладонь, долго рассматривал её. Если бы Балашиха не сказала, вряд ли бы вспомнил об этом эпизоде, столько всего произошло в тот день: сначала меня закинуло в пятидесятые годы, к майору Жатько, потом бродил вокруг озера, чудом не свалился, дальше наткнулись на труп Исмаилыча – вспомнив жуткую картину, передёрнул плечами…

И что же это за ключик такой странный? Куда его воткнуть? В какую замочную скважину?

Я ещё раз вгляделся: ровнаяпластина, на ней что-то вроде тонкой гравировки… Дерево? Да, дерево, высокое, ровное… Вот ствол, вот ветви, середина перечёркнула линией, а дальше было нарисовано что-то, что я сначала принял за корни. Но, всмотревшись, присвистнул и со всех ног понёсся к Петру. Ботаник сейчас со стула свалится от удивления!

Петро сидел в той же позе, в какой я его оставил с час назад.

- Всё сходится, - бросил он, не отрывая взгляд от экрана. – Все эти случаи за все годы – в смысле те, что задокументированы – дают три направления, по которым пытались проникнуть в гору. По остальным – пожалуйста, ходи, всё в порядке. Вот старая лесовозная дорога – ни одного случая, кроме попытки к бегству японского военнопленного. И того, вроде бы не то застрелили, не то утонул. Ну не в нём дело. Вот глянь на схему. Вот тут, тут и тут ещё есть пути – тоже абсолютно безопасные. Можно исходить всю гору вдоль и поперёк, туда и обратно, можно пройти рядом с этими тропами – в двух шагах. Но вот если ступил на красные линии – смотри – их у меня три, то всё, результат плачевный.

- А Исмаилыч? Ему-то, как я понимаю, эти пути не нужны были. Да и зачем ему на гору лезть?

- А он и не полез. Тут есть несколько случаев, да не несколько, а я бы сказал, даже целый класс случаев, когда люди очень часто ходили в гору, совершенно безопасно, но в какой-то момент либо брали что-то не то…

- Это твоя гипотеза или что-то ещё нарыл.

- Нарыл, выражаясь твоими словами, - ботаник скривился. – Тут вот документик есть, ты, видно, пропустил. Коротко если рассказывать, то дело так было: зека обнаружили клад. На деляне, дерево повалили, а там под корнями сундучок нашли, с монетами царской чеканки. Ну и решили утаить их. И потихоньку выносили. А потом все пошли на деляну, а один остался сучки жечь, костёр поддерживать. На обед приходят, а там картина Репина – «приплыли». То же, что с Робертом Исмаиловичем, только вот монеты по всей поляне раскиданы. Потом то же самое в бараке, куда половину монет перенесли. Там дневальный оставался – «шнырь» на жаргоне. Вот он тоже попал под молотки – развало, как тот тузик грелку не рвал. А монеты опять разбросаны по всему бараку. Складывается ощущение, что искали что-то среди этих монет. Ещё несколько подобных случаев было. Так вот Исмаилыч хорошо знал окрестности, и кто знает, что ему к рукам прилипло?

- Так, Петро, всё это интересно, но у нас конкретная задача – проникнуть внутрь горы и, желательно, не столкнуться с тамошним хозяином или кто там этот топотун?

- А с чего ты взял, что вовнутрь лезть придётся? Нам нужно только эти три маршрута осмотреть. Кстати, они пересекаются тут в одном месте – недалеко от вершины.

- Хорошо. Завтра на рассвете и выходим. Ты глаза охране отвести можешь?

- Так может официально?

- Официально там пока переговоры-разговоры идут, пропуска-то ещё не прислали. Так что включай свой центр связи в доме Исмаилыча, и пойдём через институт.

- Ладно, давай сейчас к Исмаилычу заглянем, настроим да и вообще подготовить всё надо.

В доме Исмаилыча нас ждал сюрприз, неприятный и неожиданный. Дрова, маскирующие вход в подвал, откинуты, дверь прикрыта, но стоило только прикоснуться, как она распахнулась. Петро ахнул и кинулся вниз по ступенькам.

- Стой! – схватил его за руку. – Мало ли что там может быть. Пошли за безопасниками, наших, риповских натаскивают что надо. И оружия у нас с тобой нет.

Вернулись минут через десять с фонариками.

- Чисто, растяжек нет, - крикнул безопасник, спустившийся первым.

- Что-то искали. Очень методично искали и тщательно. – Задумчиво протянул старший безопасник. – Сейчас посмотрим, что в доме. А так работали профессионально – смотрите, сейф вон как аккуратно вскрыли. Зовите милицию, если нужно, пусть с собакой по следу идут. Но зуб даю, дальше реки не дойдут – там след оборвётся. На моторке приехали, или на катере. А что искали, интересно?

- Сейчас, дом осмотрим, может, там следы какие или хотя бы намёк?

- Дом следователи из Шатохино опечатали. Дело же по факту смерти возбудили, - напомнил Петро, впервые подав голос. Он, спустившись в подвал, застыл каменной статуей возле стола: дисплей стоял целенький, сканер тоже, но системник пропал.

- Звонить охране института надо, - сказал безопасник. – Могут на объект проникнуть. Хотя, там такая охрана, что… - и он пренебрежительно сплюнул.

- Ладно, давайте отсюда. Не трогайте ничего, пусть госорганы этим занимаются.

Я посмотрел на Петро, подумал, сколько проблем у ботаника возникнет, если следствие снимет отпечатки пальцев. И, кстати, ему одному выгодно, чтобы компьютер растворился – единственная улика против него. Утихшие, было, за последнее время подозрения, вновь зашевелились.

А ночью приснился шаман. Опять костёр, опять берег озера в синеватой дымке тумана. Шаман сидел напротив меня, задумчиво прихлёбывал из чашки и тянул заунывную песню.

- Ой-ёй.. ой-ёй..ой-ёй…Солнце всходит над чёрной тайгой…Ой-ёй..ой-ёй… Белые деревья стоят над чёрной тайгой…Ой-ёй...ой-ёй..Не бойся иди куда идёшь… Дорога приведёт..Ой-ёй..ой-ёй…

Ока начал раскачиваться. «Ой-ёй..ой-ёй…»… тянулся заунывный напев. Затем он резко остановился. Поднял на меня черные глаза.

- Если хочешь идти – иди сейчас. Времени не осталось. А топать будет, тот кто любит шутить шутки и загадывать загадки – пейцзу покажи..уйдёт..Не тронет..

- Кто придет?

-Дух один. Хозяин здешний. Он очень любит шутить шутки и загадывать загадки. Долго он спал – тысячи лет. Чудины - вы их так называете – пришли. Он спал. Они и не будили. Пусть спит. Им деревья были нужны, чудинам. А деревья очень старые – помнят ещё когда тайга, гора по-вашему, совсем большой была. Это ведь голова Алтай-хана. Хотел он проститься с Катунью-красавицей, назад её вернуть… Но не успел..Убежала Катунь, а потом и совсем на полуночь убежала. Не догонишь. У Алтай-хана другая голова оказалась. А эта здесь лежит.

- Голова лежит?

- Голова. Другая голова. Старая. И деревья остались – это седые волосы Алтай-хана. А кто соберёт всех детей Алтай-хана от восьми углов мира, тот и будет хозяином всего. Подвинет и Ульгеня и Эрлик-хана. По разному назовут его, дети ведь далеко разбежались на разных языках говорят.

- Расскажи мне…

- Иди… Я ведь сон… И тебе снюсь..

Ока зачерпнул холодной золы и метнул в костер. Зола взметнулась вверх, костер стал гаснуть и я проснулся.