1.В итоге в библиотеку их запустили, когда уже было далеко за полдень.

Затхлый, застывший на два десятилетия воздух пах забвением и смертью.

Когда-то просторные и светлые залы и коридоры Библиотеки были погружены во мрак и хаос. Белые плитки пола скрывались под толстым слоем грязи. На стенах темнели странные разводы, а на арочных потолках то там, то тут, виднелись следы протечек.

Насколько хватало света развешанных светильников, везде громоздились груды запылённых книг. Книги были повсюду: они валялись среди гор мусора по углам, стояли в рассохшихся шкафах, лежали на поверхностях изъеденных жучком столов.

Здесь были толстенные фолианты и тонкие свитки, многотомные собрания академической мудрости и брошюры базарных баек. Какие-то рукописи не пощадило время, а какие-то, казалось, были написаны только вчера – это зависело от силы наложенных ещё до Войны сохраняющих заклятий.

Эсте была по-настоящему сильным эмпатом, гораздо более сильным, чем значилось в документах безопасников, и стоило ей зайти во внутренние помещения, как волна законсервированных на два десятка лет чувств и переживаний захлестнула её.

Вдохнув несколько раз затхлый и мёртвый воздух подземелья, она ненароком почувствовала всё, что происходило здесь двадцать лет назад. Тени людей, их эмоции, их жизни.

Их смерть.

Голова закружилась, девушку повело, ноги подогнулись. Опрокидываясь назад, она поняла и испытала…

… как с всё больше нарастающим страхом и отчаянием они следили за неумолимо приближавшейся линией фронта…

…как они пытались отобрать для эвакуации наиболее ценные книги, всего несколько тысяч из практически четверти миллиона томов, несколько тысяч наиболее ценных и наиболее страшных по своему содержанию…

…как, на свою беду, они пытались донести до кого-то важного и страшного ту опасность, которую могла представлять Библиотека в руках Врага…

…и как все они погибли ещё тогда, когда фронт проходил в нескольких днях боев к западу.

Как их всех убили, подло и внезапно…

А через полторы недели пришло Алое Пламя и навсегда уничтожило большую часть страны, и оба войска, и Столицу, и даже гордые цитадели Врагов в глубинах заповедных лесов…

Она пришла в себя от ощущения того, что чьи-то руки держат её, не давая упасть на пол.

Но были ли это руки? На мгновение ей показалось, что не руки, а чьи-то щупальца: мокрые, холодные схватили её за плечи, сдавили в своих тисках.

Она почувствовала, как огромный комар вонзил ей в затылок свой хоботок и начал высасывать всё, до чего он мог добраться. Кто-то неведомый, стоящий сзади, пил из неё тепло и жизнь, пытаясь вытащить, забрать, похитить её воспоминания.

В нос ударил запах гнили.

В глазах вновь поплыло, в ушах невнятно забормотали чьи-то голоса.

Собрав остатки сил, Эсте сделала резкое движение локтем назад. Локоть вошёл во что-то неожиданно мягкое и податливое. Хватка ослабла, она рванулась вперёд, спеша избавиться от непрошенных объятий.

И тут же получила такой резкий толчок в спину, что чуть было снова не упала.

– Милая девушка, будьте осторожны. Когда-то здесь были очень сколькие полы! – содрогнувшись, она обернулась, уже догадываясь, кто стоит у неё за спиной.

Ни щупалец, ни хоботка. Только запах гнили и страшные пустые глаза.

Акула посмотрел на неё в упор, затем резко отвернулся и направился к группе эмпатов дальше по коридору.

Он что-то хотел! Он что-то подозревает! – Эсте бросило в пот. Это не было случайностью, и это ей не показалось! Он действительно пытался вытащить её воспоминания.

Девушка бессильно прислонилась лбом к холодной и сырой стене коридора. Её трясло от ужаса и отвращения.

Прошло несколько минут, но тошнота и слабость никак не хотели отпускать. Хотелось плакать и кричать. Хотелось убежать из этого проклятого, наполненного болью и смертью подземелья.

Подальше от груд книг и плесени на стенах, подальше от безопасников и коллег и, прежде всего, подальше от Акулы.

Он что-то подозревает, но ничего не знает точно! – Эсте пыталась успокоить себя. Он и понятия не имеет о твоей цели. Веди себя естественно! Успокойся!

Внутренний окрик подействовал, тошнота и панический страх отступили.

Эсте принялась за работу. И буквально через несколько минут произошло чудо: она забыла и про Акулу, и про экспедицию.

Не глядя, она шла по лабиринту стеллажей, среди гор манускриптов и рукописей, а вокруг неё каждая строка и каждая буква пели песню.

Она вспомнила, как миллиард и один год назад она, маленькая пятилетняя девочка, сидела в уголке «кабинета» Деда. Ей было скучно, и немножко хотелось есть, как впрочем, и всегда в те годы.

Дед всегда говорил «мой кабинет» с такой явственной иронией, что кавычки практически проявлялись в воздухе перед лицом собеседника.

Даже в пять лет Эсте чувствовала горечь, звучащую в этих словах.

Младенческая память сохранила воспоминание о совершенно другом месте.

Она помнила неимоверных размеров светлый зал, бесчисленное множество фолиантов, разодетых в строгие обложки, теснящихся в шкафах вдоль стен. Громадина письменного стола у арочного окна представлялась двухлетней малышке неприступной горой.

Вот это был настоящий Кабинет.

А теперь вечером книги и рукописи небрежно сваливались в сторону: со стола прямо на пол.

Таким образом «кабинет» превращался в «спальню».

–Зато проснулся, и сразу за работу, – с той же горькой иронией говорил Дед. – А раньше: идешь, идешь и идешь. Из спальни в ванную, из ванной в столовую, из столовой – по коридору в кабинет. Сейчас мне было бы тяжело так много двигаться. Так что всё к лучшему! – он фыркал в седые усы, а затем замирал, уставившись взглядом в какую-то далёкую, затерянную в глубинах минувших лет точку.

В тот день Дед как обычно пытался написать то самое «Письмо-сильным-мира-сего», как он называл его, будучи не в настроении. Очевидно, в какой-то момент его осеняло, что писать, и он, войдя в раж, строчил один лист за другим, практически не останавливаясь. Затем вновь замирал на месте, задумывался, мрачно прикусывая нижнюю губу. Потом - вновь продолжать работать.

Отложив куклу, Эсте, не отрывая взгляда, следила, как дедовская золотая ручка (очередной раритет из прошлой жизни, спустя несколько месяцев также, как и большинство других вещей проданная за бесценок) ходит по листам бумаги, вправо-влево, вверх-вниз.

Движения ручки зачаровывали, гипнотизировали, на секунду ей безумно захотелось спать.

Но тут книги, все книги в кабинете - и стоявшие стопками в углу под окном, и наваленные на столе, и небрежно скинутые на кровать, вспыхнули ярким светом и заиграли.

Отовсюду полилась музыка.

Низко бубнили тубой десять томов «Всемирной истории», отважно трубили в рожок «Основы экономики». «Отверженный Никто» играл валторной, а стопка книг по магическим наукам и искусствам обратилась небольшим скрипичным оркестром.

Это было первое проявление её способностей.

И спустя много лет, когда она уже училась в воссозданном Университете (одно из Писем Деда всё-таки дошло до адресата) и могла делать значительно больше: говорить с деревьями, слушать камни, чувствовать людей, её первый талант – умение слышать написанное, оставался для неё самым ценным, самым главным даром.

Иногда после пар она шла в библиотеку, садилась в укромный уголок и часами слушала музыку книг. Среди однокурсников её дар не являлся чем-то особенным – значительно проще слышать и понимать созданное человеком, чем природой.

Ей было всё равно: редок её дар или нет, она просто любила слушать книги.

И когда народ спорил, куда идти работать после окончания Университета – в геологоразведку или в строительство, в детские сады или тюрьмы, она тихонько сидела в углу и думала о том, что ни ценные металлы, ни древесина, открывающие внимательному слушателю все свои свойства, не особо привлекают её. Тем более у неё не вызывала интереса перспектива всю жизнь посвятить отбору талантливой детворы или, напротив, ежедневным осмотрам осуждённых с целью выявления зловредных намерений.

Практически единственным для неё вариантом было пойти работать в городскую библиотеку или же, выставив вперёд как щит фамилию Деда, пробиться в ряды аспирантов, остаться на кафедре, преподавать…

Возможно, работа на кафедре могла бы приблизить её к исполнению данного Деду общения.

Но всё получилось иначе…

2.…Эсте вышла из аудитории, выдохнула, уселась на подоконник. За мутным стеклом окна шумела столица Республики, Рейбоун.

Тень от тени Старой Столицы, бывший провинциальный морской курорт, разбухший и разросшийся за два десятилетия, всё равно сохранял в сердце своих жарких и пыльных улиц шум и негу маленького южного города, которым он когда-то был.

Даже на территории Университета, далеко от моря, почти всегда пахло солью, рыбой и немного гниющими водорослями.

Центральные улицы сопротивлялись из всех возможных сил изменениям, привнесённым новым званием. Они упорно, год за годом, раскалывали устилавшую центральную площадь белоснежную мраморную плитку, прорывались протечками старых труб.

Идея о создании в Рейбоуне подобия знаменитой аллеи гигантских елей, проходившей перед зданием Сената старой страны, с треском проваливалась каждую весну – иссушенная солнцем земля упорно отторгала саженцы, несмотря на все ухищрения садовников.

На здании правительства то и дело трескалась ежегодно подновляемая краска, и из-под неё нагло выглядывали яркие стены цирка, находившегося по этому адресу до Войны.

Эсте практически не помнила старую Столицу, новая же была её родным домом.

Она любила в ней практически всё: и сушащееся бельё на верёвках, перечёркивающих небо узких улочек затейливым узором, и вечный шум рынков, и смуглых пожилых рыбаков на пирсах. Даже грязный и серый окраинный квартал, где находилась квартира, в которой Эсте жила сначала с Дедом, а затем одна – махонькая, с картонными стенами и гнилой водой, была любима ею.

Но стоило ей поднять голову чуть выше, в сторону далёких гор, как взгляд сразу же утыкался в Чёрный Куб. Так в городе звали Управление Безопасности.

Уродливое, квадратное, оно, видимое из каждой точки, возвышалось над городом. И из Чёрного Куба, наверное, была видна каждая улица города, каждое окно, каждая песчинка на пляже.

Город, успешно боровшийся все двадцать лет со своим новым столичным статусом, ничего не мог поделать с Чёрным Кубом.

Разумеется, город не был одушевлён, он не имел ни памяти, ни чувств, ни эмоций. Но иногда, сидя в одиночестве на дальнем пирсе, погружённая в созерцание гипнотических волн: тёмно-зелёных, с грохотом бьющих о камень, Эсте чувствовала присутствие кого-то огромного и невидимого.

Кого-то шумного, весёлого, ленивого, немножко пьяного от соленого ветра и соли. И напуганного чёрным зданием на окраине города.

Можно ли было почувствовать город или же это была просто иллюзия?

Эсте не знала, а спросить было некого.

Не спрашивать же заведующего кафедры, принимавшего только что у Эсте итоговый экзамен? Пахнущего перегаром и потом, громогласного и красномордого, во время ответа поедавшего её глазами и периодически похрюкивающего. Когда заведующий говорил, в уголке его рта пузырилась слюна.

Дед был знаком с ним ещё до Войны и всегда был о нём невысокого мнения. Заведующий прекрасно знал об этом, и теперь Эсте приходилось испытывать на себе его отсроченную месть Деду: отвечать в два раза больше остальных, сжав зубы терпеть насмешливый тон и глупые придирки, молча выносить сальный взгляд.

Эсте помотала головой. Всё – дверь закрыта, экзамен сдан. Предпоследний курс подошёл к концу.

Девушка поёрзала на подоконнике, поправила торбу на плече.

Неожиданно, вместо радости от предстоящего отдыха, на неё нахлынула какая-то опустошающая тоска.

Можно было подождать ребят с экзамена, взять вино, пойти на пирс у Старого Рынка. Можно было вернуться в пустую квартиру, завалится на диван с какой-нибудь хорошей и доброй книжкой. Можно было…

Вариантов было много. Но ничего из них не привлекало.

Внезапно девушка поняла, что она сделает. Сейчас она выйдет из Университета, добежит до дома, соберёт вещи и прыгнет на ближайший поезд. Доедет до конечной станции – тихой и сонной деревушки.

У родителей одной из её подруг в той деревне был маленький домик. Лата, именно так звали подругу Эсте, а точнее её родители, искренне сочувствовали сироте и всегда звали её к себе в гости – на неделю, месяц, хоть на всё лето.

Решено! – сказала себе девушка. Я заслужила отдых. Немного денег у меня ещё есть. Уехать на всё лето, может найти подработку. Где? На местной почте или в бакалее, мало ли что найдётся. В деревне хорошо, тихо и спокойно. Нет ни безопасников, ни декана. Покой и свежий воздух. А осенью, – девушка улыбнулась, удивлённая смелости своих мыслей, осенью я при желании смогу не возвращаться сюда, а остаться в деревне. И пусть учёба катиться ко всем Далёким! Почему бы и нет?

…– При-вет! – прямо над ухом девушки гаркнул голос. Эсте от неожиданности вздрогнула, отвернулась от окна. Посмотрела на подошедшего неслышно Падри.

С лица, рассечённого пополам страшным сине-багровым шрамом, на Эсте смотрел единственный глаз: мутный и тёмный, с чем-то омертвевшим навсегда внутри. На месте второй глазницы синел кривой, раздутый рубец.

Эсте улыбнулась Падри: открыто и приветливо – это лицо уже давно перестало сниться ей в кошмарах. Поправила парню как всегда слетевшую повязку на отсутствующем глазу, внезапно даже для самой себя пригладила редкие волосы на макушке. Неожиданно захотелось заплакать.

– Э…! – замычал парень, яростно вращая глазом, глядя в упор на Эсте.

Опять забыл, – поняла девушка. Как и всегда.

Она взяла Падри за руку:

– Эсте! Эс-те! – повторила она, указывая на себя пальцем. – Эсте.

Падри утвердительно затряс головой. На мгновение девушке показалось, что в глубине единственного глаза что-то промелькнуло: какое-то воспоминание, призрак.

Тень чего-то давно ушедшего и забытого.

Падри был старше её на год и считался по праву самым красивым юношей Университета. Широкий разворот плеч, густая кудрявая шевелюра, пронзительные голубые глаза – невозможно подсчитать, сколько вздохов слетело с девичьих губ в его адрес, сколько пролилось слёз, сколько снов с участием этого красавца посетило спальни студенток.

Но завоевать его сердце не получалось ни у кого. Да, у Падри бывали какие-то интриги, мимолётные связи, но, ничего больше. Парень учился на факультете Высшей магии и не испытывал необходимости тесного и длительного общения с противоположным полом.

Книги и наука его интересовали куда больше женщин.

В похожей ситуации находилась Эсте, только-только поступившая на первый курс, предпочитавшая после похорон Деда, просиживать часами в пустынных залах библиотеки. Книги не делают больно, не обижают, не смотрят презрительно и с недоумением: «Ты что, дура? Хватит реветь!».

Падри и Эсте случайно записались на один и тот же манускрипт из архива. Парень уступил девушке книгу, они разговорились.

Так всё началось…

Он был совершенно не похож ни на одного из предыдущих её ухажёров. Прежде всего, потому, что с ним можно было говорить. Много и долго: о книгах, о жизни, обо всём, даже несмотря на то, что в её присутствии Падри почему-то начинал краснеть и смущённо бубнить под нос.

Ему Эсте рассказала о своей тайной цели, об обещании, данном Деду. Ему единственному.

Почему-то девушка знала, что ему можно верить.

Эсте познакомилась с его друзьями: такими же, как он, погружёнными в свои мысли и странные знания студентами факультета Высшей магии. Нельзя было сказать, что они были очень компанейскими и приятными людьми, но Эсте с ними было хорошо.

Никто не лез в душу, никто не выворачивал наизнанку.

Их общение продолжалось чуть больше двух месяцев…

Однажды утром он не пришёл на учёбу. Так же, как и все его друзья. Так же, как и декан их факультета.

Как выяснилось потом, декан с кучкой особо приближённых студентов готовили заговор, направленный на свержение законного правительства. Ещё они торговали наркотиками и совершали человеческие жертвоприношения.

Такова была официальная точка зрения, опубликованная в газетах.

Разумеется, всё было не так и подавляющее большинство людей это понимало.

Просто декан Падри был отдаленным потомком боковой ветви старого королевского рода, одним из немногих непогибших в Столице, когда пришло Алое Пламя.

Хотел ли он действительно вернуть власть, утраченную его предками ещё за сотню лет до Войны?

Был ли марионеткой в играх одной из партий сената?

Или же никакого заговора не было вовсе, а безопасникам попросту надо было ликвидировать потенциально опасного человека, а заодно провести большую чистку в городе?

Ответ на этот вопрос знали только в Чёрном Кубе.

Эсте безумно боялась первые несколько недель, не спала ночами, ворочаясь с боку на бок в кровати под колючим и жарким одеялом.

Ей было страшно: и за Падри и за себя.

Каждую секунду она ждала, что за ней придут тоже.

Возникали мысли бежать, но бежать было некуда: с одной стороны море, со второй – горы, с третьей – мёртвые земли. На редкий корабль, идущий на Острова, не проникнуть – все суда тщательно проверялись перед выходом из гавани. Прятаться за городом, в сельской местности – найдут в два счёта.

Оставалось только лежать, забившись в угол, ни в коем случае не давать себе думать о Падри и ждать, когда по лестнице застучат тяжёлые сапоги…

Лежать и то и дело дотрагиваться до безыскусного серебряного медальончика на хрупкой старой цепочке с грозящими разойтись звеньями – подарка, который Падри сделал ей за несколько дней до ареста.

- Нашёл дома, - смущенно сказал в тот вечер молодой человек. Они сидели на пирсе и наблюдали за тем, как медленно исчезают в дымке уходящие на юг корабли. – Некрасиво и безвкусно, - он покачал головой.

- А мне нравится, - неожиданно для себя сказал Эсте, разглядывая безделушку. Медальон изображал голубя, несущего в когтях несоразмерное яйцо и выглядел смешно, нелепо и глупо, однако, по мнению Эсте, в стране, где с каждого флагштока на тебя смотрели мёртвые львы, носороги с бронированными рогами и орлы с державами, такой нелепый символ выгодно выделялся.

Падри заёрзал на холодном камне и густо покраснел:

- Бери, - сипло сказал он и с трудом вдохнув добавил: - Подарок. Глупый, правда!

- Ничего не глупый! – отрезала Эсте и подставила шею: - Надевай!

Внезапно разбушевавшееся море бросало волны на старый пирс, но двоим на его краю было всё равно.

В одну из ночей Эсте распахнула окно и встала на подоконник, сжимая в кулаке медальон с голубем.

С этой высоты ночной пустой двор выглядел обманчиво мирным и близким. Один шаг – и она внизу. Вся эта дрянь закончится в одну секунду.

Вспомни, что ты обещала Деду, - прошептал в ухо ветер голосом Падри.

И что?! – чуть было не выкликнула вслух девушка. – Это всё бред! Бред умирающего старика! И в любом случае, мне ничего не успеть! Мы с тобой оба мертвы, ты – уже, а я буду через несколько дней. Зачем продлевать муки?!

Потому что ты обещала, - ответил ветер.

Руки Эсте затряслись, на подкашивающихся ногах она спрыгнула с подоконника обратно в комнату, рухнула на кровать и, сжимая медальон в руке, зарыдала. На мгновение из открытого окна пахнуло чем-то неприятным, гнилым.

…За ней никто так и не пришёл. Для Эсте всё обошлось: её ни казнили, ни отправили на каторгу, её даже не отчислили из Университета. Невероятное везение для близкой подруги изменника Родины!

Вероятно, Падре так никому ничего не рассказал про обещание Эсте, данное Деду.

Возможно, об этом не зашла речь на допросах, возможно, дознаватели просто не придали важности этой истории.

А возможно, он не рассказал ничего, пытаясь спасти девушку. Эсте хотелось верить в последнее.

И вообще, в этом деле по отношению к ней было много странностей.

С ней беседовали всего один раз, хотя даже декан их факультета удостаивался этой сравнительной чести минимум три раза, несмотря на то всему городу была известна их давняя вражда с деканом факультета Высшей магии.

И то, ничего страшного на беседе Эсте с безопасниками не было.

Эсте вызвали в одну из аудиторий, отведённых под следствие, даже не повезли в Чёрный куб, и, под пристальным взглядом Правдоглаза, прогнали по десятку вопросов: как давно знает она Падри П…о, какую природу имели их отношения, что рассказывал ей Падри П…о, оставлял ли он на хранение ей какие-либо документы. Затем ей дали подписать копии протоколов и больше не беспокоили. Весь допрос продолжался не более пятнадцати минут.

Выходя из аудитории, находясь в полуобморочном от страха состоянии, не веря, что всё кончилось, Эсте внезапно внутренним чувством почувствовала острый запах гнили и ощутила чей-то тяжелый, будто изучающий взгляд.

Всё это исходило от ширмы в углу кабинета. Из-под края ширмы виднелись чьи-то ботинки. Кто-то сидел там и слушал всё, что происходило в аудитории.

И именно за ширму удалился на пару минут дознаватель, перед тем как сообщить девушке, что она свободна, и Республика не имеет к ней претензий и вопросов.

Из тех же, кто значился как главари заговора, высшая мера была применена ко всем. За исключением Падри. Его оставили в живых.

Что спасло его? Скорее всего, то, что отец Падри занимал весьма высокую должность в министерстве. Не настолько высокую, чтобы полностью спасти сына, но всё же…

…И декан, и все остальные заговорщики остались навсегда в Чёрном Кубе.

Но нужно ли было Падри такое спасение?

Дознаватели-безопасники вытащили из него всё, что было возможно, вместе с информацией забрав разум и память, красоту, молодость и силу.

Чьей было идеей пристроить полоумного инвалида в Университет, как подсобного рабочего, никто не знал.

Может, отец Падри постарался, а может, так распорядились безопасники. Изуродованная фигура, ковыляющая по коридорам и говорящая исключительно по слогам, была прекрасным предостережением для всех потенциальных бунтарей.

Эсте пыталась встретиться с Падри несколько раз, как только узнала о том, что того отпустили на свободу – но её не пустили даже на порог. Попыталась ночью залезть через окно в комнату, где, как ей казалось, держали любимого – сорвалась с водосточной трубы, вывихнула ногу, да ещё загремела в полицейский участок. Там правда, ещё одна странность, с ней обошлись любезнее некуда, стоило только полицейским куда-то позвонить.

А через год Падри вернулся в университет. Больше месяца Эсте пыталась что-то сделать: говорила с ним каждый день, качала перед единственным безумным глазом медальоном с голубем, за скрюченную руку притаскивала в порт, на их любимый пирс. Ничего не вышло.

Тот человек, которого она когда-то практически полюбила, умер где-то в Чёрном Кубе, а по коридорам Университета теперь бродил призрак, по какой-то иронии судьбы откликавшийся на чужое имя.

Тот человек пах луговой ромашкой и немного морской солью, призрак откликался на дар Эсте еле заметным запахом горелой плоти и она не могла точно сказать, осознаёт ли его или просто чувствует в воздухе рядом с Падри.

3. – Смо-три! – голос Падри пробудил Эсте от воспоминаний.

Инвалид совал ей в руки какое-то объявление. Вероятно, сегодняшнее задание Падри заключалось в том, чтобы расклеить подобные объявления по Университету – это была самая интеллектуальная работа, которую ему могли поручить

Эсте пробежалась глазами: «эмпаты… добровольцы… Вторая Библиотека…секретно… тройная оплата…». С верхнего угла листа в лицо девушки усмехался мёртвый лев.

… А в деревне её ждали тишина и свежий воздух.

Эсте отрицательно помотала головой, протянула обратно Падри объявление:

– Спасибо, Падри, но не хочу. Устала.

Но инвалид не забрал у неё бумагу, вместо этого он затрясся мелкой дрожью, лицо побагровело. Изо рта калеки раздался долгий стон: словно что-то с огромным трудом пыталось вырваться оттуда наружу.

– Падри, что такое? Тебе плохо? – схватила за руку инвалида Эсте.

Падри отрицательно потряс головой. Стон внезапно превратился в слово.

Всего одно слово:

– Дед. Дед, – Падри забил рукой по объявлению.

Эсте от удивления обомлела:

– Что?!

Падри сунул девушке в руки объявление и, пошатываясь, пошёл дальше.

Эсте бросилась за ним следом, дёрнула за плечо, остановила.

Пустой мутный взгляд уставился на неё:

– При-вет? ­– недоумевая спросил Падри.

...За день до отъезда участникам экспедиции устроили «прослушивание». В душном маленьком зале, заведующий их кафедры, ставший, в присутствии нескольких безопасников, значительно менее грозным и громким и даже несколько уменьшившийся в размере, нервно вскрывал перед ними ящики из спецхрана и по очереди доставал книги под пронзительный визг скрипичных смычков в головах.

Эмпаты сидели и слушали, пытаясь отделять одни мелодии от других, очень похожих друг на друга, а заведующий скороговоркой пояснял, как именно отличаются друг от друга звуки разных школы магии.

А потом он вытащил из опломбированного ящика толстый том, заливавшийся пиццикато. Так звучала литература, посвящённая другим мирам.

Главная цель экспедиции.