Предполагая покинуть — и, быть может, навсегда — Уссурийский край, я в начале осени решил съездить за 240 верст от Владивостока в лагерь «Новоселье», месторасположение «железнодорожных каторжных команд», познакомиться с которыми раньше, в течении моего трехлетнего пребывания в крае, мне все как-то не удавалось.

Заручившись разрешением начальника каторги (он же инспектор по тюремной части при приамурском генерал-губернаторе) посетить «каторжные команды», а равно и бесплатным билетом на проезд по Уссурийской железной дороге до ст. Никольской, я в одно прекрасное августовское утро выехал из Владивостока рабочим поездом Уссурийской железной дороги.

В описываемое время пассажирское и товарное движение по Уссурийской железной дороге еще не было открыто, так как верхнее строение пути еще не было окончательно готово, путь был забалластирован на расстоянии всего нескольких десятков верст от Владивостока, и самая укладка рельсов была едва доведена до ст. Никольской. Официальное открытие так наз. «временного движения» предполагалось лишь спустя два-три месяца. Само собой разумеется, поезда (рабочие, балластные и служебные) крейсировали еще в высшей степени неправильно, стояли иногда по целым часам на пути, а иногда и вовсе возвращались обратно на станцию отправления, часто сходили с рельсов[150]. что, впрочем, не грозило большой опасностью в виду медленного хода поездов. Вагонов или каких-нибудь других приспособлений, которые защищали бы от непогоды публику, бесплатно допущенную к пользованию железной дорогой, никаких еще не было; в дороге, стало-быть, предстояло испытать немало мытарств, препятствий и затруднений, — тем не менее, я решился прибегнуть к услугам строящейся еще железной дороги, имея на то особые причины.

Для того, чтобы читатели поняли, почему я предпочел сомнительные выгоды переезда по строящейся еще железной дороге, я должен сказать несколько слов о существующих способах сообщения Владивостока с краем. Владивосток, как известно, является крайним на юге пунктом Восточной Сибири и расположен на южной оконечности полуострова, омываемого на юго-востоке — Уссурийским заливом Японского моря и на юго-западе — Амурским заливом, в который у основания полуострова впадает р. Суйфун, одна из немногих судоходных рек в крае. Сообщение Владивостока с краем поддерживается или субсидированным правительством частным пароходством по Амурскому заливу и далее по Суйфуну до ст. Раздольное, или же почтовым трактом, пролегающим по берегу Амурского залива. Говорить о преимуществах того или другого способа передвижения вряд ли возможно, так как оба одинаково неудобны, опасны и рискованны. Желающему ехать на пароходе нужно выехать из Владивостока в 7 ч. утра на небольшом морском пароходе «Новик», который доходит по Амурскому заливу до устья р. Суйфун. Здесь — первое и небезопасное приключение. Винтовое мореходное судно, особенно при свежем волнении, останавливается обыкновенно довольно далеко от устья реки в ожидании речного двухколесного судна «Пионер», долженствующего принять груз и пассажиров. При свежем ветре «Пионер» не решается подойти к «Новику» и пассажирам, volens-nolens, приходится, соблюдая возможную эквилибристическую ловкость, в открытом заливе, скакать в ялики, шлюпки и китайские шаланды, без устали танцующие и подпрыгивающие на волнах расходившегося залива, и переправляться на них далее к «Пионеру». Наконец, вы доехали не без опасности для жизни и риска для здоровья и уселись на «Пионер», — микроскопическое речное судно, лишенное даже примитивных удобств и приспособлений для пассажиров.

Движение здесь большое, особенно со времени сооружения Уссурийской железной дороги, и пассажиры буквально, как мухи, облепляют пароходик; не только сидеть, но и стоять негде. Река Суйфун, притом же, как уже знают читатели, страдает двумя недостатками: крайней извилистостью, или так называемыми здесь «кривунами», доходящими до того, что даже крохотному «Пионеру», огибая их, приходится ежечасно врезываться в противоположный берег носом, и мелководьем. Отсюда — ежечасные остановки и приключения: вас поминутно то ссаживают на берег, то вновь берут на судно, то заставляют перебегать на одну сторону, то на другую для поддержания равновесия судна и т. д., и т. д. без конца. С пассажирами-манзами и корейцами дело обходится проще. При нужде, их просто-напросто стаскивают прямо в воду (благо река не глубока) и заставляют оказывать посильную помощь дряхлой машине «Пионера», или же для облегчения судна их ссылают на тянущиеся сзади «Пионера» на буксире китайские плоскодонные шаланды с грузом. Но и здесь они не гарантированы от неизбежных случайностей. «Пионер» довольно дряхл, машина его еще древнее и справится с своей трудной задачей — доставить пассажиров и шаланды за 40 в. от устья реки до ст. Раздольной — ему редко удается. Обыкновенно он на первой же версте бросает одну шаланду, на второй — другую и т. д., пока, наконец, посеяв на своем пути все шаланды с имевшими несчастье попасть на них пассажирами, в глубокую полночь достигает ст. Раздольное, — и то не всегда: иногда он останавливается верст за 5 от пристани, и остальное расстояние до почтовой станции пассажирам предоставляется совершить по образу пешего хождения. Хорошо еще, конечно, если погода благоприятствует этому. Все же этот способ передвижения имеет многие преимущества перед ездой на почтовых.

Весь Южно-Уссурийский край испещрен отрогами главного горного хребта Сихотэ-Алинь, покрытого сплошным, первобытным лесом-тайгой. Почва здесь крайне скалиста, благодаря чему и дорога, почтовый тракт, проложенная в тайге, представляет собой такую кочковатую, неудобопроездную поверхность, решиться ездить по которой можно лишь в случае экстраординарной необходимости. К тому же традиционные почтовые тарантасы прямо-таки рассчитаны, как будто на то, чтобы, вымотать душу из несчастного седока, обреченного судьбой странствовать по Южно-Уссурийскому краю: тарантас, конечно, не рессорный, подпрыгивает, скачет по камням и кочкам, вас кидает из стороны в сторону, вы стукаетесь головой о деревянные стенки всегда поднятого верха тарантаса, извиваетесь в три погибели в тщетной попытке принять более удобное и менее опасное положение, — но все напрасно: избитый, полуживой вы еле добираетесь до станции, с тем, чтобы дальше снова подвергнуть свое тело и члены такому же добровольному мучительству и истязанию. У меня всегда на неделю расстраивались нервы после такого путешествия. Хорошо еще, если вы странствуете «по казенной надобности: вам и сена или соломы пощедрее подстелют в кибитке, и ждать на промежуточных станциях не долго придется. Я, к сожалению, мог, в данном случае, путешествовать лишь «по частной надобности» и, следовательно, должен был бы обречь себя на бесконечные, по сутки и по двое, остановки на каждой почтовой станции в ожидании свободных лошадей. Оценить все прелести этих стоянок может лишь тот, кому хоть раз пришлось побывать на уссурийских станциях; устроены они самым невозможным образом: отовсюду дует, приспособлений для ночевки никаких, и приходится растягиваться прямо на грязном, замаранном полу и отдать себя на съедение неисчислимому количеству всяких насекомых, в изобилии населяющих эти злополучные станции. В довершение всего — есть здесь, как опять-таки уже знают читатели, решительно нечего.

Почтосодержатели держат у себя провизии ровно столько, сколько нужно для собственного потребления, и если вам даже случится остановиться близ какого-нибудь хуторка или поселка, то ваше положение все же нисколько не улучшается, потому что зажиточные хуторяне с большим трудом и только за баснословно-дорогую цену продадут вам 1 фунт черного, полусырого хлеба, за 1 рубль серебром, например! Все бы это еще ничего, но в описываемое время ко всем указанным неприятностям присоединилась еще одна напасть: — шайка беглых каторжников, расположившихся верстах в 30-40 от Владивостока и не пропускавших ни одной почтовой тройки, особенно по ночам, когда даже старые и бывалые ямщики отказывались ездить. Убийства, грабежи и разбои на почтовом тракте были в это время самым обычным явлением[151].

Таким образом, как видят читатели, мне предстояло разрешить очень трудную дилемму: получить ли смертельную простуду на «Пионере», или подвергнуться риску быть убитым и ограбленным на «большой дороге» каким-нибудь беглым каторжником? Я предпочел отправиться в рабочем поезде Уссурийской железной дороги.

Усевшись на тендер паровоза (весь поезд состоял из открытых платформ, сидеть на которых было крайне неудобно, притом же солнце невыносимо жгло), я двинулся в путь.

Перегон до ближайшей станции (Подгородной) — один из самых лучших и удобных на всем пути до ст. Никольской. Местность здесь, — относительно, конечно, — наиболее ровная и пологая, полотно пролегает по самому берегу Амурского залива, горы, хребты, ущелья и лощины все отошли вправо и лишь кое-где поезду приходится огибать их, вздымаясь то на вершину утеса, висящего над заливом, то почти спускаясь к воде. Дальше — не то. Благодаря гористому характеру местности, испещренной большими и малыми, крутыми и покатыми, высокими и низкими отрогами горного хребта Сихотэ-Алинь, дорога, чем дальше, тем больше и больше изгибается и вьется и достигает порой таких закруглений, что длинный поезд еле умещается на них. Благодаря такому характеру местности и необходимости избежать сооружения тоннелей что в 1½ раза увеличило бы стоимость постройки железной дороги, — Уссурийская железная дорога представляет собой одно из довольно редких сооружений. Подъемы и уклоны здесь на всем протяжении достигают максимальных пределов, равно как и закругления почти везде достигают минимальных. Кроме того, благодаря сказанным выше условиям, максимальные подъемы и уклоны почти всегда совпадают с минимальными закруглениями, что обыкновенно избегается на прочих дорогах. Благодаря такому необходимому сочетанию, вызываемому независящими от строителей условиями, скорость движения поездов здесь никогда не будет превышать 15-20 верст в час, так как и при такой скорости, по отзывам местных инженеров, паровоз и вагоны (т. е. их колеса) на закруглениях «режут» рельсы, и требуется особенно тщательное прикрепление их к шпалам, для того, чтобы они не были сорваны с них. Само собой разумеется, и самый состав поездов, в силу описанных условий, здесь всегда должен быть меньше, в сравнении с поездами европейских «равнинных» железных дорог, так как, в противном случае, едва ли можно будет обходиться одним паровозом при подъемах, особенно товарных поездов, и придется, в этом случае, прибегать к так называемой «двойной тяге».

Около 3 часов дня мы доехали до первой крупной пассажирской станции «Надеждинской», где я рассчитывал пробыть несколько суток, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Меня интересовал ход приготовлений к предстоящему открытию «временного движения», ожидавшемуся в ноябре, и я решил остановиться здесь на некоторое время. Тихо, бесшумно подошел паровоз к бревенчатому, вчерне отделанному перрону вокзала, лишенного еще и окон и дверей, и спустя десять минут я уже приближался к расположенной в полуверсте от него «казарме», предназначенной для дорожных мастеров и кондукторских бригад, а пока занимаемой начальником дистанции, инженером г. П.

Я попал сюда весьма неудачно. Все время дождь лил точно из ведра. Ручьи все разлились и совсем затопили окрестности. Все работы были, понятно, прекращены, да и сделанные уже к тому времени были во многих местах значительно повреждены. Бедный инженер г. П. разрывался на части и не знал, куда прежде направиться: в одном месте размыло насыпь, в другом обвалился откос, в третьем сорвало «конуса» у мостов и т. д. С каждым днем становилось все хуже и хуже. Поезда из Владивостока (рабочие и балластные), впредь до исправления повреждений пути, перестали крейсировать по линии; на близлежащем почтовом тракте также прекратилось всякое сообщение вследствие наступившей полной распутицы, — и мы очутились здесь точно в засаде.

Положение начало становиться тем более серьезным, что у нас иссякали немногочисленные запасы провизии, а помощи ждать было неоткуда. Мы, впрочем, благодаря изобретательности супруги г. П., кое-как справлялись с все время преследовавшим нас «легким аппетитом», но положение рабочих-манз (работы производились здесь китайцами) становилось поистине критическим. На всей станции к концу второго дня сохранилось лишь несколько фунтов риса, да около полу пуда картофеля, раздаваемого в микроскопических дозах рабочим-китайцам. Но что могла значить эта более чем скромная помощь, в сравнении с огромными требованиями почти целой сотни полуголодных желудков китайцев[152]!

Ио целым дням сидели они, не трогаясь с места, в своих насквозь промокших холщовых палатках, апатично уставившись в землю.

К утру третьего дня «рядчики» (т. е. хозяева китайских артелей рабочих) уже не решались оставаться в палатках и сочли более благоразумным убраться к нам во двор. По слухам, среди манз-рабочих царило сильное возбуждение, и наши рядчики опасались подвергнуться обычной своей участи... быть «немного повешенными».

Лишь к вечеру четвертого дня мы дождались рабочего поезда, на который мы накинулись, как настоящие таежные молодцы. Мало-помалу, все приходило в первоначальный вид, но я уже не мог оставаться здесь больше и на следующий же день отправился дальше, усевшись уже в вагон Уссурийской жел. дор., в котором застал довольно много пассажиров.

Несколько дней просидел я затем в с. Никольском, пока, наконец, мог выехать в Новоселье.

Лагерь Новоселье лежит в стороне от почтового тракта, в глубине непроходимой тайги, куда еще так недавно не ступала человеческая нога. Около ста верст приходится пробираться проселочной дорогой, по которой, на небольшом друг от друга расстоянии[153], расположены «урочища», т. е. хуторки новоселов-переселенцев из Черниговской губернии. Старейший из этих хуторков насчитывает своему существованию не более 5-6 лет. Поэтому все они и носят еще совсем скороспелый характер и напоминают собой пока скорее рабочие бараки или полуземлянки, чем благоустроенные села и деревни. Каждый хуторок состоит из 15-20 хаток, построенных обыкновенно где-нибудь на юру, близ речки или ручья и подальше от леса. Удаляться от леса побуждают новоселов лесные хищники: медведи и тигры, — особенно последние, причиняющие им немало бед. Официальная статистика насчитывает ежегодно не меньше 10-12 случаев нападения тигра на местные хуторские стада и даже на одиноко стоящие хижины хуторян. Нередки также случаи, когда тигр тащит ребят среди белого дня из деревни. Незадолго до моего проезда тигр, почти на глазах жителей хут. Монастырище, утащил старуху-крестьянку, имевшую неосторожность удалиться в поле на полверсты от деревни. Местность между хутором Монастырище и Халкедоном (10 верст расстояния) считается особенно неблагополучной в этом отношении. На половине дороги приходится проезжать одно особенно опасное место, — глухую, тенистую рощу, в которой находится логовище тигров; выгнать оттуда их весьма трудно, так как роща эта непосредственно соединяется с глухой, первобытной тайгой, тянущейся дальше на тысячу верст к востоку, вплоть до Татарского пролива, где, конечно, нет никакой физической возможности бороться с этим плотоядным животным. Все усилия окрестных хуторян заставили лишь хищников отодвинуть свою берлогу верст на 15 дальше к подножью главного горного хребта — Сихотэ-Алинь, но и отсюда они производят частые диверсии к почтовому тракту, как это доказал случай, имевший место всего лишь накануне, когда тигр, все в той же роще напал на почтовую тройку, везшую в тарантасе женщину с двумя малолетними детьми. Лошади шарахнулись в сторону, понесли, тарантас с разбега ударился о столетнее дерево и разбился в дребезги; искалеченные ямщик и седоки попадали в разные стороны и были уже на волосок от гибели; к счастью, тигр сам испугался произведенного им эффекта и убежал в лес. Такие события — здесь, как и в Посьетском и Сучанском округах, о чем мне уже приходилось беседовать с читателями, не редкость. За месяц до моего проезда в урочище Халкедон произошел такой случай. На самой окраине урочища одиноко стоит хижина новосела, не обнесенная ни забором, ни частоколом, как и все прочие хуторки, виденные мной на пути. В этой хижине обитало всего двое человек: старик со старухой. Однажды ночью старик просыпается от какого-то шума. Приглядывается (ночь была лунная) и видит, что у самого окна торчит морда тигра, пробующего лапой сдвинуть с места оконную раму и проникнуть внутрь хижины. Старик не растерялся, соскочил с полатей, взял стоявший возле печи «рогач» (т. е. ухват) и начал им тыкать в самую морду зверя, крича тем временем старухе, чтобы она подала ему ружье. Тигр только зарычал и продолжал нахально рваться в окно. Ушел он лишь тогда, когда старик выстрелил ему прямо в морду.

Обилие и наглость этих хищников держит население, в буквальном смысле, на военном положении. Без оружия ни один хуторянин не решается выйти даже за околицу. В открытое же поле выходят лишь значительными, вооруженными группами. Само собой разумеется, это обстоятельство ставит хуторян подчас в очень скверное положение и, по их собственным словам, является одним из крупных препятствий для правильного ведения хозяйства. — «И як бы вже воно добре жить було, як бы не оця звирюка-ламаза! — говорили мне местные хуторяне: — тыгры, та скаженни дорогы — тилько й болячки у нас», — добавляли они, впрочем. Дороги, проводимые ими же, здесь, действительно, невыносимы, особенно при малейшем дождике, что объясняется болотистым характером местности.

В последнее время крестьяне разных хуторов начали прибегать к взаимопомощи с целью борьбы с тигром. При первой же проделке тигра отдельные хутора соединяются вместе и устраивают организованные облавы на хищника, засады, раскидывают приманки и не складывают оружия до тех пор, пока не убьют его.

Этот способ борьбы не оказывается, впрочем, действительным, так как тигр очень хитер, туго поддается на приманку и обыкновенно уходит от своих преследователей в неприступную для них чащу тайги. Гораздо успешнее оказывается манзовский способ охоты за тигром, к которому кое-где уже начали прибегать и крестьяне и о котором мне ранее (в Посьетском и Сучанском округах) слышать не приходилось. Заключается он в следующем. Манзы забираются обыкновенно в тайгу, расчищают небольшую полянку и устраивают из бревен или молодых деревьев два сплошных концентрических частокола, вышиной от 2 до 3 саженей каждый, дабы тигр не мог ни перескочить внутрь, ни выскочить оттуда. В середину внутреннего, глухого частокола они опускают живого поросенка и в наружном частоколе проделывают отверстие, достаточное для того, чтобы тигр мог свободно пройти. Отверстие это защищено дверью на петлях, открывающуюся внутрь. Расстояние между обоими частоколами не более одного аршина и сделано с таким расчетом, чтобы тигр мог свободно подвигаться между ними, но ни в каком случае не мог повернуться в этом пространстве. С наступлением ночи поросенок, отчасти от голода, отчасти от страха, начинает кричать, и визжать, далеко оглашая окрестности своим писком, почти всегда привлекающим хищника. Тигр осторожно приближается к поросенку и, убедившись, что ему ни откуда не грозит опасность, подходит к частоколу. После долгих, но тщетных попыток разрушить преграду, он наталкивается, наконец, на дверь, открывает ее внутрь, входит в пространство между обоими частоколами и, сделав полный круг вокруг внутреннего частокола, сам же захлопывает дверцу, прижимая ее собственным телом, — и таким образом, сам устраивает себе западню, откуда выйти для него нет никакой возможности, так как повернуться в этом тесном пространстве ему нельзя и сколько бы он ни бегал в своем заколдованном кругу, отделенный лишь тонкой, но прочной перегородкой от поросенка с одной стороны и внешнего мира — с другой, ему уже не вырваться из западни. К утру являются манзы, пробуравливают отверстия в наружной ограде и в упор убивают зверя.

Как я уже упоминал выше, лагерь «каторжных команд»» лежит в стороне от почтового тракта. Сообщение его с с. Никольским поддерживается «каторжной» почтой, отходящей и приходящей три раза в неделю. Почта эта устроена администрацией каторжных команд, так как иначе они были бы изолированы от всего внешнего мира. На всем расстоянии от с. Никольского имеются всего лишь две промежуточные станции, находящиеся в заведовании ссыльнопоселенцев; ямщиками же являются, по большей части, краткосрочные каторжники, умеющие обращаться с лошадьми и не замеченные ни в чем предосудительном. Эти почтари совершенно свободны в своих действиях и по внешнему виду ничем не отличаются от обыкновенных, вольных ямщиков: такой же армяк, та же традиционная шляпа и даже тот же неизбежный винный аромат изо рта. Вооруженный конвой сопровождает почту лишь в случае следования «начальства» или при пересылке денег и документов.

Мне пришлось ехать одному и потому я с некоторой робостью и затаенным страхом усаживался в удобный полурессорный каторжный экипаж, зная, что в течении почти целых суток я буду весь находиться во власти каторжника-малайки[154] почтаря. Я пощупал револьвер, приладил его поудобнее, осмотрел его, заряжен ли он как следует, и отдался на волю Провидения, не переставая, однако же, зорко следить за всеми движениями малайки.

Дорога пролегала по середине широкой долины, которая тянется верст на триста к северу, вплоть до озера Ханко, откуда берет свое начало река Уссури, впадающая затем на дальнем севере, у Хабаровки, в Амур. Это, как уже знают читатели, одна из немногих удобных для земледелия долин во всем Южно- и Северо-Уссурийском крае, почему здесь, как мне об этом приходилось уже говорить, по первоначально утвержденному плану и намечены были пункты будущих поселений наших переселенцев из Европейской России; здесь же проходить ныне и Уссурийская железная дорога. Вправо, верстах в 10-15 от проселочной дороги, тянется к северу бесконечная цепь горных хребтов, сплошь покрытых дремучим лесом; лишь кое-где при блеске ярких лучей солнца виднеются окутанные голубоватой дымкой покрытые снегом высоты Сихотэ-Алиня. Это — тайга, настоящая, дикая, неприступная, дремучая тайга, куда не ступала еще нога европейца. Мрачная и безмолвная — она тянется отсюда к востоку на тысячу верст, вплоть до Великого океана. Тигры, медведи, изюбры, олени, еноты и барсы, соболя, горностаи, песцы и лисицы — единственные обитатели её.

Налево от проселочной дороги, верстах в 10-15, тянется к северу также сплошь покрытый лесом, более пологий горный хребет, по ту сторону которого находится уже Маньчжурия.

Место здесь, в сущности, страшно глухое. Если прибавить к этому необычно близкое соседство каторжника-малайки, — соседство, в котором я очутился еще впервые в жизни, то читатели поймут, почему я все время чувствую себя особенно нервно настроенным. При малейшем шорохе я поминутно вскакиваю, хватаюсь за револьвер и нервно сжимаю его под полой пальто. Пасть от нападения тигра, или под ножом каторжника — «малайки», угрюмого, неразговорчивого татарина, загубившего на своем веку «всего тольки четыре души», за что он и попал на каторгу, — одинаково страшно и грустно. А вот и подозрительная роща! Малайка подобрал вожжи, зорко оглянулся по сторонам, чмокнул, гикнул, и мы стрелой понеслись в эту мрачную чащу. Добрая тройка песет во весь дух, чуть не натыкаясь на пни и колоды, лошади слегка всхрапывают. Малайка сдержанно чмокает, — и, наконец-то, мы проехали эту проклятую рощу. Точно гора с плеч свалилась, когда мы очутились по другую сторону её. Даже угрюмый и неразговорчивый малайка облегченно вздохнул, повернулся ко мне, осклабился и произнес на ломаном русском языке: «Худа места, барыш! Ой-ой, кака худа! Всигда тута ламаза!».

Еще полдня езды, и я, наконец, уже в Спасском, — последнем населенном пункте на пути в «Новоселье». Отсюда — около полутора десятка верст до него, но уже не по проселочной дороге (хутора и поселки остались все влево), а по так называемой «времянке». проложенной уже усилиями каторжных команд. «Времянка» — это широкая лесная дорога, прорубленная в лесу. Торчащие из земли пни выкорчеваны, частью выжжены, — и дорога готова. Для устранения ухабов и невылазной грязи, которые делали бы совершенно невозможным движение по ней, вся она устлана бревнами, не особенно тщательно, впрочем, так что мы с трудом подвигаемся шагом.

Наконец, вот и каторга! Солнце успело уже давно закатиться, и в быстро наступающих сумерках я едва успеваю различить странные силуэты каких-то построек, снующие взад и вперед фигуры часовых и конвойных, в ушах отдается что-то странное, не то звон, не то лязг. Глаза различают во тьме мерцающие керосиновые фонари, тускло освещающие дорогу...

Мы приехали, и я — на каторге, при одном упоминании о которой у обыкновенного смертного мороз подирает по коже.