Жест Екатерины, демонстративно покинувшей зал суда, обсуждался повсюду – от лондонских таверн до Рима и дворов всей Европы. Она знала, что ее ждет еще более мрачное будущее, ведь Генрих никогда не простит ей столь дерзкого вызова. Ее трогательная речь не положила конец судебному процессу: впереди оставалось еще 12 заседаний, на которых должны были выступить многочисленные свидетели, призванные доказать, что король прав и что Екатерина действительно делила ложе с юным Артуром, несмотря на ее отрицание.

Нетерпение и раздражение Генриха были столь велики, что через несколько недель он вызвал Уолси и велел ему вместе с Кампеджио явиться к королеве без предупреждения и заставить ее сдаться. Когда они прибыли в зал для аудиенций в Гринвиче, Екатерина находилась в своих покоях и шила рубашку для Генриха. Она делала это так же, как и в начале их брака, что особенно злило Анну Болейн: для королевы это был тонкий и умелый способ сохранять власть над королем.

Екатерина появилась перед кардиналами спокойной, с клубком ниток в руке, в окружении своих фрейлин и слуг. Уолси попросил, можно ли поговорить наедине, но Екатерина ответила:

– Милорд, если у вас есть что сказать, говорите открыто перед всеми этими людьми.

Кардинал начал говорить на латыни, но королева его перебила.

– Прошу вас, говорите со мной по-английски, хотя я и понимаю латынь, – произнесла она.

Тогда Уолси сообщил, что цель их визита – убедить ее согласиться с доводами в пользу признания брака недействительным. Екатерина вновь прибегла к излюбленной тактике – казаться наивной и неразумной, что уже не раз приносило ей успех. Сладким голосом и в покорном тоне она ответила:

– Я бедная женщина, не обладающая умом и пониманием, чтобы спорить с такими мудрыми мужами, как вы, в столь серьезном деле.

С этими словами она отпустила кардиналов и вернулась к своей работе швеи.

Хотя Екатерина изо всех сил старалась сохранять видимость спокойствия, в глубине души она была напугана. 23 июля суд должен был вынести приговор, и ее будущее, как и будущее ее дочери, зависело от решения Уолси и Кампеджио. Но неожиданно процесс был приостановлен из-за летних каникул, а вскоре пришла радостная весть: королева добилась права апелляции. Дело будет передано в Рим, как она и хотела. На время она была спасена, но еще предстояло преодолеть множество препятствий.

Больше всего Екатерина страдала из-за дочери – юной и уязвимой Марии, которая все еще находилась в Ричмонде, вдали от двора. Хотя в письмах королева старалась ее не тревожить, Мария знала обо всех унижениях, которые ее мать вынуждена была терпеть от отца. В то же время и Анна Болейн начинала терять терпение. Она уже два года ждала, пока Генрих выполнит свои обещания, и ее все больше тревожила возможность так и не стать его женой.

Екатерина же не теряла надежды и верила, что сможет вернуть короля, если ей удастся разлучить его с любовницей. В письме к папе она писала: «Я верю в доброту и природные добродетели короля настолько, что, если бы он провел со мной всего два месяца, как прежде, этого было бы достаточно, чтобы он все забыл. И, зная это, они не позволяют ему быть со мной».

Но она ошибалась: Генрих был настолько одержим Анной Болейн, что никто и ничто не могло его переубедить. В конце того бурного 1529 года, чтобы вознаградить терпение своей возлюбленной, монарх возвел ее отца из виконтов в графы и даровал ему два графства. Он также устроил пышный пир, на котором Анне Болейн были оказаны королевские почести: она села по правую руку от короля – на место, принадлежавшее Екатерине, – и Генрих наслаждался ее обществом до глубокой ночи.

В Гринвиче, где королева обычно сдерживала свои эмоции, она впервые разрыдалась от печали и ярости прямо перед своими придворными дамами. В эти злополучные дни Екатерина писала: «Мои страдания столь велики, моя жизнь так нарушена из-за постоянных планов, которые мне приходится придумывать, чтобы уклониться от намерений короля, столь губительны те сюрпризы, что он мне устраивает – вместе с некоторыми придворными, – что всего этого было бы достаточно, чтобы сократить жизнь десяти человек, не говоря уже о моей».

Несмотря на все свои беды, Екатерина не была совсем одна. Уже несколько месяцев у нее был верный союзник – Эсташ Шапюи, новый посол, присланный в Лондон ее племянником, императором Карлом V. Она сама настояла на его назначении вместо Иниго де Мендосы, поскольку Шапюи был гуманистом и знатоком права. Он прибыл ко двору в самом начале судебного процесса с поручением защищать интересы королевы, выступать ее советником и посредником между супругами. С самого начала Шапюи встал на сторону Екатерины и с большим рвением защищал ее дело. Будучи надежным и принципиальным человеком, он тайно передавал письма между Екатериной и ее дочерью Марией.

После того как опальный Уолси умер при странных обстоятельствах на пути в Тауэр, королева стала с недоверием относиться к его бывшему помощнику – Томасу Кромвелю. Этот ловкий и беспринципный клирик воспользовался смертью своего покровителя, чтобы приблизиться к королю и предложить ему свои услуги. Вскоре Кромвель стал новым королевским советником и доверенным лицом Генриха. Сам монарх, стремясь сохранить авторитет в глазах народа, назначил на пост лорд-канцлера известного богослова Томаса Мора – человека неподкупного и уважаемого, друга Екатерины и противника аннулирования брака.

С тех пор как пришла новость о том, что дело будет передано в Рим, в Гринвиче установилось тревожное затишье. Екатерина жила в постоянном напряжении: с одной стороны, ее тревожило, что процесс может затянуться, а с другой – она опасалась, что Генрих потеряет терпение и женится на Анне Болейн.

Между тем король, охваченный растущим раздражением и нетерпением, стал все чаще подвергать Екатерину унизительному обращению. Он приказал королеве и ее свите покинуть покои в Гринвиче, которые теперь были заняты его возлюбленной Анной и ее прислугой. Саму королеву переселили в самое темное, холодное и унылое крыло дворца, все больше изолируя ее и понижая ее положение при дворе. Она не возразила и с покорностью приняла новые наказания, налагаемые королем, все более жестокие и деспотичные. На этом этапе уже не оставалось сомнений в могуществе и влиянии его любовницы.

Екатерина относилась к Анне холодно, но сохраняла внешнее достоинство. Она все еще оставалась королевой Англии и пользовалась любовью и уважением народа. Анна же, напротив, была объектом насмешек и оскорблений. По Лондону ходили пасквили, в которых фаворитку называли «королевской шлюхой» или «черной вороной» – намек на ее смуглую кожу.

Папа Климент настаивал, чтобы король лично прибыл в Рим и продолжил судебное разбирательство там. Он напомнил, что в случае если Генрих женится на Анне Болейн, не дождавшись приговора, то будет отлучен от Церкви, а его трон окажется вакантным. Весной 1531 года терпение Генриха лопнуло. Разгневанный, король ответил папскому нунцию: «Пусть занимается своими делами в Риме. Меня не волнуют его отлучения. Я здесь буду делать то, что сочту нужным».

И все же, прежде чем вынести окончательное решение, король направил к Екатерине новое посольство – с тем чтобы надавить на королеву и добиться ее уступки. 31 мая к покоям Екатерины отправилась внушительная делегация знати во главе с герцогами Саффолком и Норфолком, в которую также входили маркиз Дорсет, епископ Линкольнский, трое графов и еще около двадцати пяти знатных особ.

Екатерина встретила их спокойно, готовая выслушать. Первым заговорил герцог Норфолк – дядя Анны Болейн.

Он сообщил ей, что король направил их, чтобы выразить свое неудовольствие и огорчение по поводу обращения папы, который потребовал, чтобы Его Величество прибыли в Рим для продолжения суда. Герцог добавил, что если Екатерина продолжит упрямо настаивать на своем, это может «вызвать большие волнения и скандалы во всем королевстве», вплоть до гражданской войны. Королева напомнила им, что все это затеял ее супруг с помощью Уолси, тайно организовав церковный трибунал в Вестминстере, и что она лишь добивается справедливости. Екатерина твердо стояла на своем: последнее слово принадлежит папе, и если кто-либо из присутствующих желает защищать позицию короля, то пусть немедленно отправляется в Рим. Ее ответ поверг некоторых в замешательство.

Тогда епископ Линкольнский попытался ударить по самому больному. Он заявил, что Бог наказал их брак бесплодием, поскольку Екатерина солгала, утверждая, что вступила в него девственницей. Королева не потеряла самообладания и спокойно ответила, что она жена короля и королева Англии перед Богом и перед всем миром.

Знать и духовенство удалились, пораженные мужеством и достоинством государыни. Когда герцоги Норфолк и Саффолк сообщили королю о случившемся, тот лишь сказал: «Теперь необходимо заняться этим делом с помощью других средств».

Через несколько недель двор переехал в Виндзор, где Генрих, Анна и Екатерина вновь оказались под одной крышей. И именно тогда король нанес своей супруге самый болезненный удар. Несмотря на конфликты, между ними сохранялось некое подобие совместной жизни: иногда они обедали или ужинали вместе, встречались, чтобы обсудить дела, касающиеся Марии. Но утром 14 июля Генрих, не попрощавшись с ней и даже не предупредив накануне, отправился с Анной на охоту в аббатство Чертси.

Он оставил лишь записку с указанием, куда они направляются. В тот день Екатерина почувствовала, что между ними что-то безвозвратно разрушилось. Она была замужем за Генрихом 22 года, провела большую часть своей жизни в Англии, но теперь осталась одна. Муж бросил ее ради любовницы, и больше они никогда не появятся вместе на публике.

В том знойном июле 1531 года королева жила в Виндзорском замке вместе с тридцатью придворными дамами и сотней слуг. Ей было 45 лет, но выглядела она гораздо старше. Ее здоровье серьезно ухудшилось из-за стресса и бесконечных тревог. Два верных испанских врача пытались облегчить ее страдания от постоянной лихорадки при помощи кровопусканий и слабительных, которые еще больше подтачивали ее силы. Хотя до тех пор Екатерина все еще надеялась, что ее племянник Карл окажет поддержку и что папа встанет на ее сторону, она все больше чувствовала себя покинутой. Папа Климент VII обещал начать рассмотрение дела в сентябре 1530 года, но и спустя год никаких решений не последовало.

Единственной радостью в ее несчастной жизни была возможность, пусть и временная, видеть свою дочь Марию в Виндзоре – в отсутствие Анны Болейн. Это были незабываемые дни, когда мать и дочь могли гулять верхом, беседовать и делиться мыслями о мрачном будущем, которое их обеих ожидало. Но эта счастливая встреча длилась всего несколько недель: Генрих прислал Екатерине сообщение, что она должна покинуть свои апартаменты в Виндзоре, поскольку он собирался вернуться в замок вместе с Анной Болейн и не желал видеть жену. Мария, которой тогда было 15, попрощалась с матерью и вернулась в Ричмонд. Им больше не суждено было встретиться.

Екатерину перевели в Мор – одно из бывших загородных поместий кардинала Уолси. Несмотря на то что это был большой особняк, окруженный красивыми садами и озерами, королева чувствовала себя очень одинокой, и ее и без того хрупкое здоровье стало ухудшаться. Она все больше отдалялась от двора и была практически изолирована. Генрих думал только о том, как заставить свою жену сломаться, чтобы она наконец уступила.

Три месяца спустя после разрыва Генрих решил проверить, не угасло ли в ней то самое «испанское упрямство». Однако четверо приближенных рыцарей, отправленные к Екатерине с визитом, так и не смогли убедить ее изменить свою позицию. Напротив, она простилась с ними словами: «Я пойду туда, куда повелит король, мой господин. Если он прикажет сжечь меня на костре, я подчинюсь». Послание монарху было предельно ясным и дерзким: если он хочет сделать из нее мученицу – пусть делает. Эти месяцы одиночества и страданий закалили ее, и она приняла окончательное решение: «Либо я останусь королевой, либо Генрих может меня убить».

Упрямство жены доводило Генриха до бешенства; он не понимал, почему она не проявляет покорности и не принимает своей участи. Если бы она подчинилась, он, возможно, был бы более милостив и к ней, и к их дочери Марии, которую когда-то так любил. Однако именно твердость, благочестие и смелость Екатерины вызывали восхищение среди высшей знати и духовенства. Король, зная, что народ Англии на стороне Екатерины и выступает против развода, начал действовать решительно. Томас Кромвель не колебался – он принуждал, подкупал и даже запугивал епископов и членов парламента, добиваясь, чтобы они встали на сторону Его Величества.

Орден францисканцев, к которому особенно благоволила королева и который всегда выказывал полную преданность ей, оказался под пристальным вниманием Кромвеля. В те месяцы за братьями-францисканцами была установлена строгая слежка: некоторых сослали в отдаленные монастыри, а других заключили в Тауэр. После таких жестоких мер и вследствие деспотичного поведения Генриха, решившего добиться развода любой ценой, Томас Мор подал в отставку с поста лорд-канцлера. Будучи советником и другом Екатерины, он предпочел участию в этой кровавой драме сельское уединение с семьей, довольствуясь скромной пенсией.

После очередного одинокого и печального Рождества новый, 1532 год принес Екатерине лишь мрачные предзнаменования. Из Рима по-прежнему не было никаких вестей, а письма, которые Екатерина тайно писала папе и с трудом переправляла через гонцов, пускавшихся в путь глубокой ночью, чтобы не попасться шпионам короля, оставались без ответа. В конце сентября к ней был направлен представитель герцога Норфолка, действовавший по приказу короля, с требованием вернуть королевские регалии – к ее глубокой обиде и унижению. Эти украшения, хранившиеся в особой шкатулке с ее инициалами, частично прибыли с ней из Испании в качестве приданого, часть перешла к ней после брака с Артуром, а большинство были подарками Генриха.

Екатерина отказалась их отдавать, заявив, что, если Его Величеству так нужны эти драгоценности, пусть пришлет письменное распоряжение или явится за ними сам. На следующий день появился королевский слуга с официальным указом в руках, и у нее не осталось иного выбора. По словам посла Эсташа Шапюи, она передала все имеющиеся у нее украшения, оставив себе лишь небольшой и простой золотой крестик.

Из своего вынужденного уединения Екатерина наблюдала за стремительным возвышением Анны Болейн. Благодаря связям при дворе она была в курсе всех новостей и достижений своей соперницы. Молодая фаворитка уже заняла ее бывшие покои в резиденции Гринвич, куда перебралась со своей свитой. Более того, в скором времени она должна была появиться на своем первом официальном мероприятии, сопровождая короля Генриха в поездке во Францию, где тот намеревался встретиться с королем Франциском I.

Эта встреча должна была укрепить союз Генриха с Францией в противостоянии папе Клименту VII и способствовать признанию его нового брака. Перед отъездом Генрих пожаловал леди Анне титул маркизы Пембрук – она стала первой англичанкой незнатного происхождения, получившей аристократический титул не по праву наследства, а по воле монарха. Это сделало ее одной из самых влиятельных женщин в королевстве. Кроме того, Генрих одарил ее множеством поместий: пятью имениями в Уэльсе, одним в Сомерсете, двумя в Эссексе и еще пятью в Хартфордшире. Так король пытался задобрить свою невесту, недовольную затягиванием свадьбы.

Встреча с французским королем состоялась в Булони в середине октября и стала дипломатическим успехом: французское правительство официально выразило поддержку новому браку английского монарха. Генрих представил Анну Болейн как первую даму двора, и та очаровала всех своей красотой, великолепными нарядами и украшениями, в которых блистала на балах и приемах.

На обратном пути из Франции из-за плохой погоды король и его возлюбленная были вынуждены задержаться в английском порту Кале на несколько дней. Они остановились в старом здании суда, где занимали два помещения, соединенные одной-единственной дверью. Именно там, после пяти лет сопротивления, Анна наконец отдалась Генриху. С этого момента события начали развиваться стремительно.

К Рождеству возлюбленная короля уже была беременна, и эта новость наполнила Его Величество радостью – он надеялся, что наконец появится долгожданный сын. В январе 1533 года король Англии и Анна Болейн тайно обвенчались в частной капелле дворца Уайтхолл. На церемонии присутствовали только родители, брат и двое ближайших друзей невесты.

Екатерина узнала об этом лишь в конце февраля, однако слухи и пересуды, доходившие до нее, были столь противоречивы, что она не захотела им верить. Даже ее верный посол Эсташ Шапюи не имел точных сведений. По его мнению, Генрих еще не женился, хотя все указывало на то, что он намерен это сделать без согласия папы. В одном сомнений не было – беременность Анны Болейн обсуждалась всей Англией.

Генрих не решился лично сообщить Екатерине о своем браке, но 9 апреля отправил к ней в поместье Мор четырех знатнейших господ страны. Во главе делегации был герцог Саффолк, муж сестры Генриха. Он без обиняков передал волю Его Величества: «Вы должны отказаться от титула королевы и согласиться, чтобы ваше дело рассматривалось в Англии». Если она подчинится, «это принесет великое благо королевству и предотвратит кровопролитие, а король будет к ней гораздо милостивее, чем она может надеяться».

Увидев, что Екатерина остается непоколебимой в своих убеждениях, герцог сообщил ей, что сопротивление бесполезно, ведь король уже два месяца как женат на Анне. Он добавил также, что Генрих намерен сократить ее содержание, уволить большую часть слуг, перевести ее в более скромное поместье и сократить обслуживающий персонал. Екатерина выслушала шурина с серьезным видом и с возмущением ответила: «Если мне не позволено жить как королеве, с радостью буду жить как нищенка, но я навеки останусь королевой Екатериной Английской».

Ее жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Брак Генриха с Анной нанес ей страшную рану. Она все еще любила его и до последнего надеялась вернуть. После визита герцога Саффолка монарх сдержал свои угрозы: через несколько дней Екатерину перевезли в Амптилл, графство Бедфордшир. Это был строгий замок с четырьмя высокими башнями, стоявший на вершине холма с видом на лесистый парк. Король хотел держать ее подальше от столицы, где усиливалось недовольство, и опасался восстания.

Посол Эсташ Шапюи, видя реальную угрозу бунта, решил, что настал подходящий момент, чтобы уговорить императора Карла V объявить Англии войну. Он писал, что простой народ не принимает Анну Болейн как королеву и что имперские войска были бы встречены с распростертыми объятиями. Но последнее слово оставалось за Екатериной, которая с самого начала ясно дала понять, что не хочет кровопролития. В одном из писем Шапюи она поблагодарила его за усилия и поддержку, но призналась, что, хотя и сомневалась раньше, «скорее предпочла бы умереть, чем стать причиной войны». Решение Екатерины было с одобрением воспринято ее племянником императором Карлом, который, в отличие от посла, тоже не стремился к военному конфликту с Англией.

Генрих тем временем был счастлив – он женился на Анне и открыто показывал ее как свою королеву, однако развода с Екатериной он по-прежнему не получил.

Он был королем с двумя женами, и уже было ясно, что папа римский не собирается давать ему развод. Генрих спешил – он хотел, чтобы Анна Болейн была коронована в начале июня, и потому решил проигнорировать папскую власть. В отчаянной попытке положить конец этой невыносимой ситуации, он обратился к своему верному союзнику – Томасу Кранмеру, архиепископу Кентерберийскому, которого недавно назначил на этот пост. 23 мая Кранмер собрал церковный суд в Данстейбле, недалеко от Лондона, чтобы объявить брак Генриха и Екатерины недействительным. Все это было фарсом. Хотя Екатерину официально вызвали на заседание, посол Эсташ Шапюи настоятельно рекомендовал ей не участвовать в нем. В отсутствие королевы архиепископ вскоре вынес приговор. Пять дней спустя Кранмер утвердил брак Генриха с Анной Болейн.

Узнав об этом, Екатерина, убитая горем, сказала своему послу: «Значит, по церковному закону, который он сам установил, я никогда не была его женой – лишь наложницей». С этого момента ее стали называть «вдовствующей принцессой Уэльской», словно ее брак с королем Генрихом никогда не существовал. Великолепная коронация королевы Анны, состоявшаяся 1 июня 1533 года в Вестминстерском аббатстве, ознаменовала завершение семи лет напряженного ожидания. Мечта молодой Болейн и ее честолюбивой семьи сбылась. На шестом месяце беременности новоиспеченная королева заявила, что чувствует себя «самой счастливой женщиной». Но в воздухе явно ощущалась враждебность. Молчаливая толпа, собравшаяся на берегу Темзы, чтобы увидеть, как торжественно плывет королевское судно к Тауэру, пришла скорее из любопытства, чем по любви. Многие называли ее «французской шлюхой» и винили во всех несчастьях, постигших благочестивую Екатерину.

Народ был взбудоражен и возмущен жестоким изгнанием «настоящей королевы», а матери по всей стране сочувствовали Екатерине из-за бесчеловечного обращения и жестокости короля, который запрещал ей видеться с ее единственной и горячо любимой дочерью – принцессой Марией.

Тем летом папа Климент объявил брак Генриха с Анной Болейн незаконным и пригрозил королю отлучением от Церкви, если тот не оставит леди Анну и не вернется к Екатерине. Генрих, охваченный яростью, вызвал к себе посла Шапюи и сообщил, что «содержание королевы будет сокращено, и, поскольку ему дорого обходится жизнь сразу двух женщин по-королевски, Екатерину снова переселят». На этот раз, стремясь окончательно подорвать ее дух, монарх приказал отнять у нее большую часть свиты и запретил впредь поселять ее в королевских резиденциях.

Через несколько недель Екатерина покинула замок Амптхилл и отправилась во дворец Бакден, находившийся примерно в 40 километрах. Это было укрепленное здание, окруженное красивыми садами, в приятной сельской местности. В то солнечное июльское утро единственным утешением для королевы стала толпа людей, собравшихся у ворот замка и вдоль дороги, чтобы попрощаться с ней. Теперь под страхом смертной казни было запрещено называть ее королевой, но самые преданные подданные все же выкрикивали ее имя, провожая взглядом ее карету, катившуюся с немногими пожитками по пыльной дороге к новому месту заключения.

Но Екатерину тревожило другое. Анна ожидала ребенка, и Екатерина опасалась, что Генрих осмелится объявить ее дочь Марию незаконнорожденной. Она знала, что Болейн называла Марию «проклятой бастардкой» и воспринимала ее как угрозу. Разлука с дочерью причиняла ей все больше страданий, особенно когда доходили вести о том, что девушка часто болеет. У Марии были депрессии, мигрени, тахикардия, а также анемия и потеря аппетита.

Посол Шапюи не раз критиковал самого короля за жестокое обращение с женой, а особенно с дочерью. В одном из своих писем он писал: «Отлученная от матери еще ребенком, объявленная незаконнорожденной, исключенная из линии наследования, отлученная от двора, принужденная служить фрейлиной своей сводной сестре Елизавете… Неудивительно, что в результате столь травматичного детства принцесса страдает от множества болезней».

Как и опасалась Екатерина, судьба ее дочери Марии, которой теперь было 17 лет, была решена всего месяц спустя. 7 сентября 1533 года Анна Болейн родила в Гринвиче. Весь двор был убежден, что на свет появится наследник мужского пола. Но родилась крепкая и здоровая девочка. Три дня спустя ребенка торжественно крестили и назвали Елизаветой – в честь матери Генриха VIII, Елизаветы Йоркской. Чтобы угодить Анне, король провозгласил новорожденную своей «законной» дочерью и заставил Марию отказаться от титула принцессы Уэльской, который теперь переходил к Елизавете. Марию стали называть просто «леди», и все ее прежние привилегии были отменены.

Реакция Марии, по словам посла Шапюи, была «исключительно спокойной и зрелой». Она отправила матери письмо с утешением, и та, понимая, насколько тяжелой может стать ситуация для дочери, написала ей в ответ, ободряя: «Дочь моя, я сегодня услышала столько новостей, что, если они правдивы, вижу, что наступает момент, когда Всемогущий Бог испытает тебя; и я этому радуюсь, ибо верю, что Он сделает это с любовью».

Екатерина просила Марию подчиниться приказам отца-короля, какими бы болезненными они ни были, и не противиться воле судьбы. Она советовала сосредоточиться на молитве и отвлекаться, играя на лютне или верджинеле. В знак поддержки она отправила дочери два религиозных латинских трактата, чтобы укрепить ее дух в испытаниях, которые, несомненно, ее ждали.

Но принцесса Мария унаследовала твердость характера своей матери и отказалась принять новое обращение – «леди Мария». Она написала отцу письмо с жалобой, где ясно дала понять, что никогда не признает брак Екатерины недействительным. Король был в ярости и вскоре наказал дочь за ее непослушание. Сначала он подарил ее дом брату Анны Болейн, затем перевел Марию в более скромную резиденцию и уволил ее придворных дам и слуг.

Но, видя, что юная Мария не отступает в своей гордости, Генрих нанес ей самое унизительное оскорбление: в декабре ее заставили поступить на службу к своей младшей сводной сестре Елизавете в качестве придворной дамы. Протесты ни к чему не привели – однажды утром Марию отправили во дворец Хатфилд, в окрестностях Лондона, где находилась маленькая Елизавета. Трехмесячную девочку воспитывала леди Брайан, и при ней состояло более 80 человек прислуги. Когда Мария прибыла во дворец, ее встретил герцог Норфолк и спросил, желает ли она выразить свое почтение принцессе Уэльской. Девушка дерзко ответила: «Насколько мне известно, дочь маркизы Пембрук не имеет прав на этот титул». После этого она заперлась у себя в комнате и горько плакала, впав в глубокую меланхолию.

Генрих был убежден, что Екатерина настроила дочь против него, ведь Мария становилась все более упрямой и гордой. За это он решил наказать ее новым переездом – еще дальше от Лондона. Рассматривались два возможных места: неприступный замок Фотерингей в Нортгемптоншире и Сомершем – влажная и очень нездоровая местность. Когда Екатерина узнала о намерениях короля, она сказала своему послу, что не собирается никуда уезжать и останется в Бакдене. Тогда Генрих вновь послал к ней герцога Саффолка, чтобы тот лично настоял на исполнении приказа.

Несмотря на грубость и резкие манеры герцога, Екатерина была непреклонна. В присутствии немногих оставшихся при ней слуг она решительно отказалась ехать в Сомершем, ссылаясь на состояние здоровья, ведь ей сообщили, что это «дом, окруженный водой и болотами… самое зловонное и заразное место во всей Англии». Саффолк попытался оказать давление и на ее слуг, заставляя их поклясться, что отныне будут обращаться к ней как к вдовствующей принцессе. К ее собственному удивлению, все присутствующие отказались выполнить приказ, заявив, что уже принесли присягу верности королеве и не намерены совершать клятвопреступление. В отчаянии и полном бессилии герцог написал королю, что, если тот хочет переселить Екатерину, ему придется делать это силой, «связав ее по рукам и ногам, ибо она – самая упрямая женщина на свете».

Это напряженное противостояние длилось неделю. Герцог вернулся с подкреплением, чтобы вывезти ее вопреки сопротивлению, но, прибыв в замок, обнаружил, что Екатерина заперлась в своей комнате. Он не решился выбить дверь, потому что вокруг замка собралась разъяренная толпа, «рыдая и проклиная увиденную жестокость». В конце концов Екатерина добилась своего, но теперь фактически оказалась узницей.

В 1534 году ее ждали еще более тяжелые испытания. Генрих VIII, устав от вмешательства папы римского в «высшие и нерушимые божественные права королей», добился, чтобы английский парламент признал его верховным главой англиканской церкви, и окончательно порвал отношения с Римом. Это решение сделало положение Екатерины и ее сторонников, остававшихся верными католиками, крайне опасным. Советник короля Томас Кромвель твердо намеревался навести порядок, и кольцо вокруг бывшей королевы сжималось все плотнее.

Одной из первых жертв стала Элизабет Бартон, известная как Святая дева из Кента – популярная ясновидящая, яростно защищавшая Екатерину и утверждавшая в своих пророческих видениях, что Англию ждут большие беды, если король разведется с супругой. В апреле ее заключили в Тауэр, где повесили, а затем обезглавили. Ее голову выставили на пике над Лондонским мостом, чтобы запугать всех, кто поддерживал Екатерину.

В последующие месяцы аресты продолжились. В Тауэр были заключены Джон Фишер, епископ Рочестерский; Томас Абель, верный духовник Екатерины; Ричард Фезерстоун, бывший преподаватель латыни у Марии, а также сэр Томас Мор. Их обвинили в государственной измене за отказ признать законность развода и признать Генриха VIII главой англиканской церкви. Эти новости еще больше подорвали и без того хрупкое здоровье Екатерины, которая с болью наблюдала, как один за другим ее верные соратники подвергались наказаниям.

Видя, к чему все идет, Екатерина начала готовиться к мученической смерти. Об этом она откровенно призналась послу Шапюи. Она никогда не признает аннулирование своего брака и готова заплатить за это собственной жизнью. По мере того как ее близких друзей начали преследовать, а монахов – бросать в тюрьму или убивать, она стала опасаться и за свою жизнь. Побаиваясь, что ее могут отравить, она потребовала, чтобы пищу ей готовили только в ее присутствии. Ее дни превратились в нескончаемую агонию – она никому не доверяла, и по двору поползли слухи, что она начинает сходить с ума. «Никто не сомневается, что королеву постигнет какое-то ужасное несчастье, учитывая ту суровость и жестокость, с которой с ней обращаются», – писал Шапюи, наблюдая, как здоровье Екатерины с каждым днем ухудшается. Лишь несколькими неделями ранее папа римский признал ее брак с Генрихом законным. Но для самой Екатерины эта весть пришла слишком поздно.

Ее страдания на этом не закончились. В мае к ней вновь прибыли посланники Генриха, на этот раз во главе с архиепископом Йоркским. Король предлагал ей спокойную и обеспеченную жизнь в уединении, если она признает Закон о престолонаследии. Несмотря на слабость, королева встретила их «с гневом и внутренней болью, постоянно перебивая их речь». Она категорически отказалась признать закон, по которому ее дочь признавалась незаконнорожденной, и ясно дала понять, что не боится смерти. Перед расставанием с архиепископом она лишь попросила, чтобы ее перевели в место с более сухим климатом, поскольку сырость сильно ухудшала ее состояние.

Ответ Генриха не заставил себя ждать: он распорядился перевести ее в замок Кимболтон, находившийся в запущенном состоянии. С толстыми каменными стенами и сыростью, он был больше похож на суровую тюрьму, чем Бакден.

Екатерина, страдавшая от продолжительного кашля, поняла: этот холодный и сырой замок станет ее последним приютом. Она сама решила уединиться в выделенной ей комнате. По приказу Генриха почти все ее слуги были уволены – остались лишь три придворные дамы и ее «верные испанцы»: духовник и два врача. Раз Генрих решил сделать ее узницей, она была готова жить как заключенная, и чтобы весь народ знал об этом.

Единственной ее заботой теперь оставалась дочь Мария, которая все еще вынуждена была жить во дворце Хатфилд и становилась объектом ярости Анны Болейн. Молодая королева без устали подстрекала Генриха быть более суровым с дочерью и клялась, что лично «подавит гордость этого мятежного испанского рода». Но Мария становилась все более непокорной и отказывалась отвечать, когда ее называли «леди Мария». В конце концов ситуация стала настолько напряженной, что Генрих решил: его первенец не может оставаться в Хатфилде. Эта юная девушка, которая осмеливалась бросить ему вызов и пользовалась поддержкой знати и народа, становилась слишком опасной. Король понял, что, как и мать, она должна быть изолирована и лишена общения с внешним миром.

Так Мария была отправлена в замок Хансдон – одну из охотничьих резиденций короля, почти в 60 километрах от Лондона. Там никто не мог ее навестить или приветствовать.

Пока Екатерина и ее дочь пребывали в несправедливом изгнании, Анна Болейн пользовалась всеми привилегиями королевы Англии. Несмотря на то что рождение Елизаветы вызвало большое разочарование при дворе, король все еще был влюблен в Анну и был уверен, что вскоре она подарит ему сына. Но, как и Екатерина в свое время, теперь Анна испытывала ту же тревогу и давление – она должна была родить наследника престола. Летом 1534 года Анна Болейн потеряла ребенка во сне. На этот раз это был восьмимесячный мальчик, и новость сильно травмировала Генриха – он стал раздражительным и мрачным.

Когда-то счастливый брак Анны Болейн тоже начал рушиться. Генрих вскоре вернулся к своим старым привычкам и начал ухаживать за новой дамой – Джейн Сеймур, куда более кроткой и сдержанной, чем его вспыльчивая супруга.

Тем летом, вскоре после того как Екатерина прибыла в замок Кимболтон, Эсташ Шапюи устроил акцию, которая глубоко тронула ее сердце. Послу так и не разрешили навестить королеву, но, обеспокоенный ее здоровьем, он решился на смелый поступок: организовал пышную процессию к замку, в которую вошло более 60 всадников в ярких одеяниях. Среди них были бывшие слуги Екатерины, испанские купцы и дворяне, а также шут. Целью было привлечь внимание и дать знать всему Лондону, что они едут навестить Екатерину в изгнании.

Однако сама королева, опасаясь за безопасность Шапюи, послала ему сообщение с просьбой не ослушаться приказа Его Величества. Посол остался в нескольких километрах от замка, но направил группу рыцарей и шута прямо ко рву, окружавшему неприступную крепость. Екатерина вместе со своими фрейлинами подошла к окну одной из башен и наблюдала за этим веселым представлением. Она едва сдерживала слезы, особенно когда некоторые из всадников запели знакомые песни ее родины. Этот трогательный жест ее преданного и смелого друга остался в ее памяти навсегда.

В Кимболтоне она жила, словно монахиня, в крайне тяжелых условиях. От прежних великолепных украшений ничего не осталось – они давно перешли в руки Анны Болейн. Екатерина была окружена лишь религиозными предметами. В ее оратории стояли статуи святых и распятия. Король по-прежнему запрещал ей покидать замок или принимать гостей. Он не желал, чтобы ее кто-либо видел на публике, опасаясь народного гнева за то, что она содержится под стражей. Но настоящим мучением для Екатерины оставался запрет на встречи с дочерью.

В феврале 1535 года Екатерина написала письмо Эсташу Шапюи, в котором просила его поговорить с королем и умоляла прислать к ней Марию, чтобы они могли быть вместе и она сама могла заботиться о дочери, которая часто болела. Принцессе исполнилось 19 лет, и они не виделись уже три года. Мольбы Екатерины не тронули Генриха, который опасался, что все это – лишь предлог, чтобы вывезти девушку за границу. Все его внимание было сосредоточено на арестах и казнях противников, заключенных в Тауэре, и он не хотел отвлекаться на прочие неприятности.

К 43 годам Генрих VIII превратился в кровавого тирана, эгоистичного и жестокого короля, который не знал пощады даже по отношению к своим ближайшим сподвижникам. После мучительной казни нескольких картезианских монахов из Лондона настал черед Томаса Мора – 6 июля, после 14 месяцев заключения его обезглавили.

Гибель Мора, ее верного друга и человека, «который следовал голосу совести и прежде всего воле Божьей», глубоко потрясла Екатерину и окончательно убедила ее в том, что следующими будут она и ее дочь. Несмотря на слабость, она собралась с силами, чтобы написать последнее письмо своему племяннику – императору Карлу – и новому папе Павлу III, в котором предостерегала о царящем в Англии терроре и просила вмешательства: «Иначе мучеников Церкви станет еще больше, и среди них будем мы с дочерью – мы уже ждем конца».

Состояние здоровья королевы продолжало ухудшаться, и к Рождеству она была уже настолько слаба, что не вставала с постели. Врачи, лечившие ее, подтвердили: «Вдовствующая принцесса при смерти».

Единственным, что принесло ей короткое утешение, стала неожиданная встреча в ночь на новый, 1536 год. Мария де Салинас, ее самая близкая и преданная подруга, с которой она рассталась после ее замужества за бароном Уиллоуби, решила вернуться к ней в последние часы. Узнав о тяжелом состоянии Екатерины, она сумела обмануть стражу замка и посреди ночи проникнуть в покои своей госпожи.

Для Екатерины присутствие бывшей придворной дамы, испанки Марии де Салинас, стало лучом света в ее темном существовании. Мария застала ее крайне ослабленной и постаревшей. Екатерине только что исполнилось 50 лет, но она выглядела как глубокая старуха, едва могла передвигаться и была не в силах встать на ноги. Тем не менее ее разум оставался ясным, и она продолжала писать письма своей любимой дочери, в которых советовала, насколько возможно, «повиноваться приказам короля, говорить как можно меньше и ни во что не вмешиваться».

2 января Екатерина получила неожиданную радость – «бальзам для ее одиночества». На этот раз это был Шапюи, которому наконец удалось получить разрешение короля на визит в связи с серьезностью ее состояния. Королева была прикована к постели и с трудом смогла приподняться, чтобы поприветствовать его. Посол был потрясен ее крайней худобой и изможденным лицом. Он не ожидал увидеть ее настолько истощенной. Екатерина прекрасно понимала, что конец близок, но у нее оставались неоконченные дела. «Меня утешает мысль, что я могу умереть в твоих объятиях и не покину этот мир в одиночестве, как животное», – сказала она, едва сдерживая слезы.

Забота Марии де Салинас и долгие беседы с Шапюи немного улучшили ее состояние. За те четыре дня, что он провел в замке, они встречались каждый вечер на два часа. Они говорили о будущем ее дочери Марии, которое было для Екатерины главной тревогой. Она просила его, чтобы после ее смерти он непременно написал императору Карлу с просьбой защитить Марию и однажды помочь ей взойти на английский престол. Они также говорили о боли, которую ей причинил разрыв Генриха с католической церковью, и об угрызениях совести, терзавших ее душу, потому что, возможно, именно она стала причиной стольких страданий и гибели своих самых преданных людей.

Но на протяжении всех разговоров они избегали упоминаний об Анне Болейн, которая вновь, после двух выкидышей, была беременна. Шапюи простился с Екатериной 5 января и поклялся ей своей жизнью, что позаботится о ее дочери и выполнит ее волю.

На следующий день показалось, что королеве стало лучше: у нее появился аппетит, улучшилось настроение. Екатерина захотела написать последнее письмо Генриху, но, так как уже не могла держать перо, продиктовала его одной из своих придворных дам. Письмо было кратким, но в нем по-прежнему звучали достоинство и твердость. Она напоминала своему супругу-королю, что ему следует спасти свою душу и оставить плотские искушения. Она прощала ему все грехи и не держала зла. Единственное, о чем она просила, – чтобы он заботился о принцессе Марии как добрый отец. Самыми трогательными были ее слова на прощание: «Свидетельствую перед Богом. Ибо только тебя желают мои глаза в этой жизни. Да хранит тебя Господь».

Однако улучшение было недолгим. Ночью боли вернулись, стали невыносимыми, появилась тошнота – она больше не могла ни есть, ни пить. Мария де Салинас не отходила от нее. Екатерина попросила ее позвать капеллана, чтобы причаститься, боясь, что не доживет до утра. После исповеди и молитвы она собственноручно подписала документ, адресованный Генриху, в котором отказывалась от всех своих владений и высказывала последнюю волю: быть похороненной в часовне при монастыре ее дорогих францисканцев.

7 января 1536 года в два часа дня Екатерина Арагонская испустила последний вздох. Она умерла на руках своей верной Марии де Салинас, а ее тело оставили в часовне замка Кимболтон, где его оплакивали три оставшиеся при ней фрейлины. Когда ей провели вскрытие, бальзамировщик, готовивший тело, обнаружил, что «все внутренние органы были в отличном состоянии и совершенно нормальные, за исключением сердца – оно было черным и страшным на вид». Скорее всего, Екатерина умерла от рака, что и стало причиной ее тяжелой агонии в последние дни.

Безжалостный до конца, король Генрих не позволил своей дочери Марии приехать к умирающей матери и даже запретил ей присутствовать на похоронах. Последняя воля королевы – быть похороненной в строгом монастыре ее любимых францисканцев – не была исполнена. После похорон, соответствующих статусу вдовствующей принцессы, а не королевы, ее тело было доставлено в аббатство Питерборо. Известие о смерти Екатерины Арагонской Эсташ Шапюи, человек, который был ей ближе всех и знал ее лучше остальных, воспринял с глубоким горем. Позже, вспоминая несчастную королеву, он сказал: «Она была чрезмерно сострадательной. Самая добродетельная женщина, которую я знал, и самая добрая, но она слишком быстро верила, что другие так же честны, как она, и слишком медленно решалась на малое зло, которое могло бы принести великое благо». По словам посла, смерть Екатерины едва затронула короля. Одевшись с головы до ног во все желтое, с белым пером в шляпе, он устроил грандиозный бал в Гринвиче. Веселясь, король разгуливал среди гостей с принцессой Елизаветой на руках, показывая ее всем и говоря: «Хвала Господу, теперь, когда старая ведьма умерла, нам не грозит война».

Если Анна Болейн думала, что со смертью ее ненавистной соперницы ее проблемы закончатся, она ошибалась. В тот самый день, когда Екатерину скромно хоронили, Анна потеряла своего сына. Всего через несколько месяцев она будет обезглавлена в Тауэре по обвинению в прелюбодеянии, государственной измене и кровосмесительном сношении.

Екатерина Арагонская пережила интриги, лишения, унижения и жестокость своего мужа. Она никогда не сдавалась и боролась до последнего вздоха, чтобы защитить династические права своей дочери Марии Тюдор, внучки католических королей, которая в конце концов была коронована как первая королева Англии по праву рождения.

И по сей день на могиле испанской королевы всегда можно увидеть красные и желтые цветы и гранаты – символ ее герба и любимый фрукт времен ее счастливой юности в Альгамбре. На скромной табличке выбито: «Королева, любимая английским народом за ее верность, благочестие, мужество и сострадание».

Неизвестный художник

Портрет Екатерины Арагонской. XVI в.

Национальная портретная галерея, Лондон

Дворцовый комплекс Альгамбра, Гранада

XIII–XIV вв.

Львиный дворик в Львином дворце, Альгамбра

Фердинанд II Арагонский

Иллюстрация к книге Х. Феррера де Коуто «История Королевского испанского флота». 1854

Неизвестный художник

Изабелла I Кастильская

Около 1490