7 июля 1866 года «Имперская газета», чтобы положить конец слухам, опубликовала следующее сообщение: «Ее Величество завтра отправляется в Европу. Она едет, чтобы заняться вопросами, касающимися интересов Мексики, и уладить некоторые международные дела. Эта миссия, принятая нашей государыней с подлинным патриотизмом, – высшее проявление самоотверженности, на которое решился император ради своей новой родины, особенно учитывая, что императрица на побережье Веракруса подвергнет себя опасности заболеть желтой лихорадкой, столь смертоносной в сезон дождей. Мы сообщаем эту новость, чтобы общественность знала подлинную цель поездки Ее Величества».

Отправление Шарлотты было назначено на четыре часа утра 8 июля 1866 года. В тот день во дворе замка собрался ее скромный кортеж, состоящий из 12 человек. Среди них был граф Шарль де Бомбель, которому Максимилиан поручил заботу о супруге. С ней ехали также два министра, несколько членов ее двора, великий камергер, казначей с супругой, ее личный врач, фрейлина маркиза Мануэла дель Баррио и камеристка из Вены Матильда Доблингер.

До самого последнего момента императрица старалась не поддаваться охватившим ее чувствам, но, прощаясь со своими придворными дамами и самыми преданными слугами, едва смогла сдержать слезы. Несмотря на то что Максимилиан все еще был болен и слаб, он решил проводить ее до окраины города. Когда пришел час расставания, он обнял супругу и, глубоко подавленный, сел в карету, которая увезла его обратно в столицу.

В одиночестве, в кабинете замка Чапультепек император написал ей такие проникновенные слова: «Что именно я чувствую в эти дни и как страдает мое израненное сердце, не могу выразить, мой ангел и моя звезда. У меня уже нет вкуса к жизни, и только долг удерживает меня на ногах… Ради Бога, не ешь фрукты, не выходи на солнце и не высаживайся ни в Гаване, ни в Сент-Томасе. Если ты почувствуешь себя плохо – я умру от тревоги. Прижимаю тебя к своему израненному и страдающему сердцу. Твой навеки верный Макс». Понимая, что его личная переписка станет достоянием общественности, Максимилиан старался предстать в образе любящего и нежного супруга. На самом же деле их история любви – если она вообще когда-либо существовала – закончилась задолго до прибытия в Мексику. «Он уже не был „навсегда верным“, ведь Консепсьон Седано ожидала от него ребенка, и Шарлотта тоже – она была почти на третьем месяце беременности от барона ван дер Смиссена, и именно поэтому так торопилась с отъездом в Европу, где ей предстояло скрыться на ближайшие шесть месяцев», – писала Марта Самора, биограф императорской четы.

Поездка в Веракрус в разгар сезона дождей была настоящим безрассудством, поведение Шарлотты стало странным и нестабильным, что стало заметнее по прибытии в Европу. В районе города Кордова грозы стали особенно сильными, жара и влажность – удушающими. Дороги были настолько залиты грязью, что повозка с сундуками перевернулась, а карета императрицы потерпела аварию – сломалось одно из колес. В сильном волнении она приказала привести ей лошадь, чтобы продолжить путь верхом до Пасо-дель-Мачо, где собиралась сесть на поезд. К счастью, вскоре прибыла запасная карета, и, сопровождаемая французскими военными, Шарлотта продолжила путь до Веракруса.

Спустя два года этот город, печально известный огромным числом жертв во время эпидемий, вновь встретил ее с той же холодностью и равнодушием. Ходили слухи, что императрица уезжала навсегда и вскоре за ней последует ее супруг. В заливе Веракруса ее ожидал французский пароход «Императрица Евгения», названный в честь той самой государыни, которую Шарлотта теперь считала своей главной надеждой на сохранение трона. «Через несколько месяцев я вернусь», – пообещала она всем перед отъездом из Чапультепека. Поднявшись на борт, она не захотела оставаться на палубе и смотреть, как исчезает берег ее любимой Мексики, где остались разбитые мечты.

Во время морского путешествия, продолжавшегося три недели и три дня, она не переставала жаловаться на головную боль от «доводившего ее до безумия» шума машин, доносившегося до ее каюты. Она почти не показывалась на палубе, а когда все же выходила, то стояла молча, с отсутствующим взглядом и серьезным выражением лица. Камеристка Матильда Доблингер тревожилась за ее нестабильное состояние и писала, что «она разрывала зубами платки».

Утром 8 августа 1866 года корабль прибыл в порт Сен-Назер, где ее встретил только представитель Мексиканской империи в Париже – генерал Альмонте с супругой. Огорченная отсутствием приема, достойного ее ранга, Шарлотта села на поезд до Парижа и со станции отправила телеграмму Наполеону: «Сегодня я прибыла в Сен-Назер с миссией, возложенной на меня императором, для обсуждения с Вашим Величеством различных вопросов, касающихся Мексики. Прошу передать Ее Величеству императрице мои дружеские чувства, и поверьте, что для меня будет радостью вновь увидеть Ваше Величество».

Ответ французского императора не заставил себя ждать: «Телеграмма Вашего Величества попала ко мне в руки. Я вернулся из Виши больным, вынужден соблюдать постельный режим и поэтому не могу встретиться с вами. Но полагаю, что Ваше Величество прежде всего отправится в Бельгию, так что у меня будет время поправиться».

Шарлотта остолбенела. Для нее, внучки короля Франции, было унизительно выпрашивать милость у того, кого она считала узурпатором трона своих предков. Отговорка, к которой прибег Наполеон, была правдой – он действительно серьезно болел и поправлялся. Императрица Евгения всеми силами старалась отсрочить встречу, которая могла бы еще больше навредить его хрупкому здоровью.

Все складывалось как нельзя хуже, казалось, Шарлотта прибыла в Европу в самый неподходящий момент. Генерал Альмонте сообщил ей, что всего несколькими днями ранее Австрия, подвергшаяся нападению со стороны Пруссии, потерпела сокрушительное поражение при Садове, и император Франц Иосиф, побежденный и униженный, был вынужден просить о мире.

Императрица не спешила ехать в Бельгию. Ее брат Филипп, граф Фландрский, в письме семье сообщал: «Боюсь, что не знаю точных планов Шарлотты. Ее поведение кажется мне весьма непоследовательным, продиктованным чувствительностью, граничащей с нелепостью. Думаю, она приедет сюда позже, но не знаю когда, и сомневаюсь, что она вернется в Мексику. Гораздо вероятнее, что ее муж вскоре снова окажется в Европе».

Шарлотта также не проявляла никакого желания появляться при венском дворе, где, как она знала, ее не встретят с теплом и радостью. Император Франц Иосиф, узнав о ее прибытии во Францию, воскликнул: «Надеюсь, она не поедет в Австрию – этого нам только не хватало».

Никогда не сдававшаяся без борьбы, Шарлотта решила продолжить свою миссию и отправилась в Париж. По прибытии в город ее встретил Гутьеррес де Эстрада, один из инициаторов Второй Мексиканской империи. Пожилой и больной дипломат сопроводил ее в гранд-отель на бульваре Капуцинок. Чтобы смягчить унижение Шарлотты, не получившей приглашения остановиться в Тюильри, он снял для нее весь этаж здания.

На следующий день в отель явился генерал де Жанли, адъютант Наполеона III, чтобы извиниться перед государыней за допущенные протокольные ошибки и сообщить, что императрица Евгения готова приехать к ней с визитом и просит сообщить, когда это будет удобно. «В то время, когда пожелает», – коротко ответила Шарлотта. После ухода генерала она закрылась в своем люксе и не позволила никому себя беспокоить. Так закончился ее первый день в Париже – городе, где она мечтала быть встреченной со всеми почестями, как достойная наследница Орлеанского дома. Оставшись одна, подавленная и грустная, она села писать письмо Максимилиану, в котором, как обычно, скрыла свои трудности и предстала перед ним в самом оптимистичном свете.

Евгения де Монтихо на следующий день прибыла в гранд-отель в сопровождении двух придворных дам и встретилась с Шарлоттой в одном из салонов. Обе женщины обнялись и сердечно поцеловались. Евгения сразу заметила перемену, произошедшую с бельгийской принцессой, и ее возбужденное состояние. Шарлотта все еще носила глубокий траур по отцу и, несмотря на свои 26 лет, выглядела гораздо старше. Она была изможденной и усталой.

Шарлотта сразу же начала рассказывать о трудностях, с которыми они столкнулись в Мексике, но Евгения засыпала ее поверхностными вопросами о балах в Чапультепеке и о том, как одевались дамы мексиканского высшего общества. Визит был назначен на следующий день. Удивленная невежеством императрицы в вопросах, касающихся Мексики, Шарлотта позже написала Максимилиану: «Я больше знаю о Китае, чем эта женщина о Мексике».

В конце концов, поняв, что ее аргументы не находят отклика, Шарлотта стала настаивать на том, чтобы Наполеон как можно скорее принял ее. Евгения сослалась на плохое здоровье своего супруга, но Шарлотта ответила угрожающе: «Если император откажется меня принять, я ворвусь к нему».

Императорская карета забрала Шарлотту и доставила во дворец Сен-Клу. Когда они проезжали по огромному парку этого дворца, ее снова охватила ностальгия – в детстве она проводила здесь счастливые летние дни со своими дедушкой и бабушкой, когда те еще были королем и королевой Франции. Императрица почти не спала той ночью и провела ее за перечитыванием инструкций Максимилиана, заучивая цифры и статистику. Она понимала, что от этой встречи зависела судьба Мексиканской империи, будущее Максимилиана и ее собственное.

Наполеон принял ее в своем рабочем кабинете, окруженный книгами, картами и стопками папок. Она едва узнала императора – настолько он осунулся и постарел. Кроме него, присутствовала только Евгения. Встреча длилась полтора часа, поскольку Наполеон страдал от сильной колики. В письме к Максимилиану Шарлотта рассказала о его физическом и моральном истощении и о том, что его супруга больше не способна заниматься государственными делами: «Он стал старым, и оба они теперь как дети – часто плачут; не знаю, к чему это приведет».

Шарлотта начала с требования сохранить французские войска в Мексике на весь срок шесть лет, как было согласовано в Мирамарском договоре, а также о продлении финансовой помощи, чтобы спасти империю. Она обвинила маршала Базена: растратив огромные суммы, он не сумел ни достичь стабильности в стране, ни создать национальную армию. Пока она говорила, становилось ясно, что император отрешен и подавлен. Было так жарко, что по просьбе Евгении в кабинет вошел лакей с кувшином апельсинового напитка. Эта помеха показалась Шарлотте непереносимой, но она согласилась выпить стакан охлажденного напитка, предложенного ей хозяйкой.

Шарлотта продолжила высказывать свои жалобы и напомнила о тех обещаниях, которые Наполеон дал ей и Максимилиану перед их отъездом в Мексику. Вдруг император не выдержал и, не скрывая слез, признался, что не может совладать с политической ситуацией во Франции. Стремясь как можно скорее завершить эту бурную встречу, он пообещал, что проконсультируется со своими министрами, прежде чем даст окончательный ответ.

На обратном пути в карете Шарлотта не сдержалась и горько зарыдала в объятиях своей придворной дамы, сеньоры Мануэлы дель Баррио. Она никогда не забудет пережитые в тот день унижение, боль и отчаяние; ее психика была сильно травмирована.

«Я сделала все возможное для человеческих сил», – написала она Максимилиану, когда на следующий день ей сообщили, что Совет министров единогласно проголосовал за прекращение французской интервенции в Мексике. Шарлотта отказалась принять это решение и заявила президенту Совета: «Я получаю ответы только от самого императора, которому и задала свои вопросы».

В сложившейся ситуации Наполеон был вынужден сам поехать в гранд-отель, чтобы лично сообщить ей, что все окончено и что он не может идти против общественного мнения и воли парламента. Встреча снова была короткой и напряженной. Наполеон молча выслушал, как она умоляла его созвать Законодательное собрание, чтобы оно одобрило заем на 90 миллионов франков для Мексики. Изнуренный, желая избавиться от нее, император завершил разговор, заявив, что не стоит строить иллюзий. Тогда Шарлотта, вне себя от ярости, выкрикнула: «Ваше Величество тоже не должно строить их!» Он встал, холодно поклонился и молча вышел из комнаты. Больше они никогда не увидятся.

После этой встречи Максимилиан получил телеграмму от Шарлотты, написанную по-испански: «Todo es inútil» – «Все напрасно». Он еще не имел ни малейшего представления о глубоком кризисе, который переживала его супруга, и о масштабах надвигающейся трагедии. Императрица возненавидела Наполеона III, и ее поведение становилось все более агрессивным. В присутствии одной из своих придворных дам она закричала, говоря о нем: «Шарлатан! Лицемер!» Сеньора дель Баррио вспоминала, что слышала через дверь, как Шарлотта воскликнула: «Как я могла забыть, кто я и кто он? Я должна была помнить, что кровь Бурбонов течет в моих жилах, и не бесчестить свой род и себя, унижаясь перед Бонапартом». Она вспоминала про апельсиновый напиток, предложенный ей в Сен-Клу, и уверяла, что «они хотели ее отравить».

В течение следующих двух ночей Шарлотта ходила по комнате, бормоча, что Наполеон – это Сатана. В письмах к Максимилиану она убеждала его «как можно скорее избавиться от дьявола». Врач, сопровождавший ее, подмешивал успокоительные в ее напитки, чтобы облегчить возбуждение и заставить ее уснуть.

Через две недели после прибытия в Сен-Назер, 23 августа, императрица покинула Париж на императорском поезде, выделенном для нее по распоряжению Наполеона, хотя Шарлотта об этом никогда не узнает. Ее новой целью был Рим – она надеялась на встречу с папой. После провала в Париже у нее оставалась надежда договориться с Ватиканом о конкордате, «который принес бы мир духовенству и консерваторам в Мексике».

В ожидании подтверждения аудиенции у Святого Отца Шарлотта, пребывавшая в состоянии тревоги и нервного истощения, решила несколько дней отдохнуть в замке Мирамаре. Она прибыла на маленький причал на борту парохода «Нептун», и в ее честь был дан салют. Впервые за долгое время Шарлотта почувствовала облегчение: после стольких унижений она снова была императрицей, и с ней обращались с тем уважением, которого она заслуживала. Она наконец чувствовала себя дома, и Мирамаре, окруженный садами – с высокими пальмами, плакучими ивами, кедрами, соснами и увитыми розами беседками – казался ей еще прекраснее.

В последующие дни Шарлотта выглядела более спокойной, у нее восстановился аппетит, и она с удовольствием прогуливалась по богато украшенным залам первого этажа, отделочные работы в которых уже были завершены. В этой аристократической обстановке к ней вновь вернулась надежда, и она написала своему супругу, советуя ему сохранять стойкость, напоминая, что отречение от французской короны погубило ее собственного деда Луи-Филиппа, а он – Максимилиан – еще молод и полон отваги. «Ты должен сказать всем, что ты – император. Все должны склоняться перед тобой. Я найду деньги там, где они есть… А ты выстоишь перед всеми, поддерживаемый своим народом… Это будет самая прекрасная империя в мире».

Эти светлые дни в Мирамаре были омрачены лишь одним событием – письмом, которое произвело на нее тяжелое впечатление. Несколько дней назад она отправила своей бывшей наставнице графине д́Юльст знак отличия ордена Святого Карла. Дама не только отказалась принять эту награду, но и ответила своей бывшей воспитаннице письмом, полным упреков: «Я говорила тебе, предупреждала, что ты не должна принимать мексиканскую корону. Ты приняла ее – и теперь расплачиваешься за это. Не испытывай больше Провидение, выйди из этого гибельного предприятия с честью и без излишней опасности. Пропитайся собственной горестью и вспомни истину, старую как сам мир, „Горе побежденным!“ – особенно тем, кто сам добровольно выбрал поражение. И все это без всякого оправдания, без чести и исполненного долга». Эти слова глубоко ранили Шарлотту, для которой графиня была как мать, основным моральным оплотом.

К счастью, рядом с ней находилась Матильда Доблингер – придворная дама, которую она привезла с собой из Мексики и к которой испытывала полное доверие. Ей нравилась эта крепкая, надежная и молчаливая австрийка, сопровождавшая ее в самые трудные моменты. В Мирамаре также прибыл молодой личный секретарь Максимилиана – Хосе Луис Бласио, которого император решил направить в Европу, чтобы помочь своей супруге. Проведенные в Мирамаре дни немного успокоили Шарлотту, но по мере приближения поездки в Рим она снова начала вести себя странно и с недоверием относиться к некоторым членам своего окружения. Она была убеждена, что Наполеон III подкупил ее слуг и сопровождающих, чтобы они ее убили. Среди подозреваемых оказался и Шарль де Бомбель, которому она не позволила поехать с ней в Ватикан. В течение всего пути она не прекращала расспрашивать Бласио и предупреждала его, что «шпионы императора Франции могли получить доступ к конфиденциальным документам, которые он привез с собой из Мексики».

25 сентября 1866 года Шарлотта прибыла на вокзал в Риме, где ее встречали кардиналы, иностранные министры и представители высшего света Италии. Императрицу и ее маленький кортеж с большой пышностью проводили до отеля «Альберго ди Рома» на Корсо, где они заняли весь первый этаж. На следующий день ее навестил кардинал Антонелли, государственный секретарь Его Святейшества. В одном из салонов он, будучи весьма неприветлив, напомнил ей, что Максимилиан не вернул церковное имущество и не отменил свободу вероисповедания в Мексике. Затем он ограничился тем, что согласовал с ней подробности аудиенции у Святого отца и вежливо попросил ее не говорить с ним о политике.

Утром карета, запряженная четверкой лошадей и сопровождаемая ливрейными лакеями, отвезла императрицу в Ватикан. Согласно протоколу, она была одета в черное, в мантилье, а из украшений на ней были только жемчужные серьги. В тронном зале ее ждал Пий IX, который тепло ее поприветствовал и благословил ее мексиканскую свиту. Затем они остались наедине, и Шарлотта передала ему проект конкордата, который она и Максимилиан подготовили с целью достижения стабильности в стране. Встреча длилась чуть больше часа, и папа Пий IX уклонялся от прямых ответов, в то время как Шарлотта казалась все более обеспокоенной. На прощание она призналась ему с испуганным видом: «Святой отец, меня пытаются отравить».

Два дня спустя папа нанес ей ответный визит, прибыв в отель с большой свитой. Это была краткая протокольная встреча в одном из частных салонов, и Пий IX не сказал ни слова о конкордате, переданном ему на рассмотрение. Так он фактически завершил аудиенцию с императрицей Мексики.

В тот же вечер Шарлотта устроила ужин в отеле для всех своих сопровождающих. Императорское меню насчитывало почти два десятка блюд, но она ела только апельсины и орехи, не притронувшись ни к воде, ни к вину.

В восемь часов утра 30 сентября Шарлотта позвала сеньору дель Баррио в свою комнату, где уже ожидала ее, полностью одетая. Она приказала кучеру отвезти их к фонтану Треви, и, едва добравшись, выбежала из кареты и зачерпнула руками воду со словами: «Здесь по крайней мере вода не отравлена».

Затем она велела отвезти ее в Ватикан и появилась там без предупреждения, когда папа завтракал. Не говоря ни слова, она бросилась к его чашке с шоколадом, окунула в нее пальцы и облизала их, воскликнув: «Я очень голодна, но боюсь есть, потому что все хотят меня отравить». Папа, пораженный поведением гостьи, попытался ее успокоить и предложил позавтракать вместе, но Шарлотта отказалась: «Нет, я хочу пить только из чаши Вашего Святейшества. Если узнают, что это для меня, они подсыплют туда яд, – и снова окунула пальцы в шоколад. В этот момент она заметила на письменном столе серебряный бокал и схватила его: – Отдайте его мне, Святейший отец, чтобы я могла пить из него, не опасаясь быть отравленной».

Пий IX не знал, как отреагировать на столь необычное поведение императрицы, и позволил ей выговориться. Тогда Шарлотта рассказала, что существует заговор против нее и что весь ее штат состоит из людей, подкупленных Наполеоном, которому она якобы мешает. «Защитите меня, Святейший отец, только здесь я в безопасности». Потрясенный ее тяжелым душевным состоянием, папа предложил ей посетить библиотеку Ватикана. Шарлотта согласилась, ей показали редкие и ценные книги, и она провела некоторое время, листая их, в присутствии сеньоры дель Баррио и нескольких сановников.

Тем временем Пий IX воспользовался случаем, чтобы покинуть зал через боковую дверь, не простившись с императрицей. После обеда с кардиналом Антонелли и сеньорой дель Баррио, на котором Шарлотта снова ничего не съела, пришло время возвращаться в отель, – но она отказалась покинуть Ватикан и заявила, что хочет остаться там, так как это единственное место, где она чувствует себя в безопасности. Кардиналы объяснили ей, что ни одна женщина не может ночевать в доме Его Святейшества, но Шарлотта закричала, что никто не заставит ее уйти. Папа, узнав об инциденте, распорядился подготовить две кровати в библиотеке – для императрицы и ее придворной дамы. Той ночью Шарлотта наконец смогла уснуть под пристальным наблюдением сеньоры дель Баррио, которая не сомкнула глаз.

Проснувшись, она сначала казалась спокойнее, но вскоре велела позвать кардинала Антонелли и попросила у него бумагу и перо, чтобы составить завещание, так как чувствовала, что умирает. Завещание, датированное 1 октября 1866 года и написанное в Риме, содержало распоряжение передать все ее состояние Максимилиану, а также несколько драгоценностей – ее братьям и маркизе дель Баррио. Она также написала прощальное письмо императору: «Мое возлюбленное сокровище, прощай. Господь зовет меня. Благодарю тебя за все счастье, которое ты мне дарил всегда. Да благословит тебя Бог и дарует тебе вечный мир. Твоя верная Шарлотта».

Чтобы убедить Шарлотту покинуть Ватикан, одна настоятельница предложила ей посетить сиротский приют, находившийся под управлением ее конгрегации. Шарлотта согласилась. Когда ее повели на монастрскую кухню, где готовили еду для девочек, она опустила руку в одну из кипящих кастрюль, чтобы достать кусок мяса, и потеряла сознание от боли. Шарлотту на руках перенесли в карету и отвезли в гостиницу, где она осталась под присмотром своих придворных дам. В течение следующих пяти дней по приказу врача она находилась в уединении, в своей комнате. Она соглашалась видеть только сеньору дель Баррио и свою преданную Матильду Доблингер. С тех пор Шарлотта пила исключительно из серебряного бокала, подаренного ей папой, и ела только апельсины и орехи – единственную пищу, которая казалась ей безопасной, потому что она могла очистить ее собственноручно.

Видя ухудшение состояния своей госпожи, Матильда приобрела живых кур и спрятала в комнате угольную плиту и корзину с яйцами. Императрица, всецело доверяя своей придворной даме, соглашалась есть только в том случае, если та забивала птицу у нее на глазах. В те дни уединения Шарлотта велела позвать секретаря Бласио, чтобы продиктовать ему письмо, в котором обвинила всех прибывших с ней из Мексики в стремлении отравить ее и распорядилась всех их уволить.

В своих мемуарах Бласио так описал эту встречу с императрицей: «Императрица ходила по комнате из угла в угол и внешне казалась спокойной. Время от времени я поднимал взгляд, чтобы посмотреть на ее лицо. Боже мой, насколько сильно всего за несколько дней изменили ее столь сильные потрясения и страдания! Лицо было натянутое и истощенное, скулы выступали и пылали красным; зрачки были расширены, а взгляд ее не мог остановиться ни на чем. Я осмотрел комнату больной. В глубине стояла роскошная кровать… но было видно, что в ней никто не спал уже несколько ночей… Кроме того – шкаф, туалетный столик с серебряными предметами, несколько стульев и стол, на котором был установлен маленький духовой шкаф, чтобы Матильда могла готовить еду для столь почтенной больной. К ножкам этого стола были привязаны живые куры. На шкафу – корзина и кувшин с водой, которую императрица велела набрать из общественного фонтана».

Скандальный инцидент, устроенный Шарлоттой в Ватикане, всколыхнул все европейские дворы, и новости были настолько тревожными, что 7 октября в Рим прибыл граф Фландрский – самый любимый брат Шарлотты. Филипп сначала считал все происходящее преувеличением, пока не пришел в отель и не вошел в комнату своей сестры. В ту ночь он сам убедился, что ее захватила мания преследования, и немедленно отправил телеграммы в банки Парижа, Вены и Лондона, где хранилась большая часть состояния императрицы, с указанием не выполнять никаких распоряжений, поступающих от нее.

Император Франц Иосиф направил в Рим профессора Риделя, директора Венской психиатрической клиники, и доктора Йилека, личного врача Максимилиана, чтобы они оценили психическое состояние его золовки и взяли ее под наблюдение. Филипп сумел убедить сестру вернуться в Мирамаре, пообещав, что сам ее сопроводит и останется с ней на некоторое время. 9 октября императрица Шарлотта и граф Фландрский, взявшись под руку, покинули отель и пешком направились к вокзалу, чтобы продолжить путь в Триест. Когда императрица, явно взволнованная, снова вышла на маленький причал Мирамаре, она еще не подозревала, что это место станет ее тюрьмой.

По прибытии ее разместили в Кастеллетто – на вилле, построенной Максимилианом в период, когда он лично наблюдал за строительством большого замка. Ее удаленное расположение, скромные размеры и окна с решетками упрощали охрану и не позволяли больной сбежать. Императрица оказалась под постоянным наблюдением графа Бомбеля и под контролем врачей. Придворной даме Мануэле дель Баррио не разрешили видеться с ней, и вскоре она вместе с мужем вернулась в Мексику. Единственными, кто остался при ней, были Матильда Доблингер и ее новая помощница Амалия Штегер.

В первые дни Шарлотту сопровождал ее брат Филипп. Они вместе обедали, а по вечерам гуляли по саду, всегда под наблюдением издалека. Однако вскоре императрица начала проявлять недоверие и обращаться с ним грубо, даже оскорблять его. Граф де Бомбель убедил Филиппа, что его присутствие лишь усугубляет тревожное состояние сестры, и посоветовал ему вернуться в Вену. Так он и поступил, оставив Шарлотту одну, в полной изоляции от внешнего мира. Несколько месяцев спустя Филипп, граф Фландрский, женился на Марии Луизе Гогенцоллерн и категорически отказался возвращаться в Мирамаре. Ни один из представителей семьи Габсбургов не приехал ее навестить.

Когда Шарлотта уже находилась в заточении в Мирамаре, император Максимилиан получил в Чапультепеке две телеграммы. Первая, от Гутьерреса де Эстрады, гласила: «Ее Величество императрица Шарлотта 4 октября в Риме перенесла тяжелый приступ возбуждения мозга. Августейшая принцесса перевезена в Мирамаре». Вторая, более обнадеживающая, поступила от его близкого друга Шарля де Бомбеля: «Профессор Ридель еще не теряет надежды на выздоровление». Максимилиан спросил у своего личного врача Самуэля Баша, кто такой доктор Ридель из Вены. Тот ответил: «Ваше Величество, это директор психиатрической лечебницы». Услышав это, император онемел от ужаса – вдруг до него дошло все: страшная трагедия, которую он не хотел признавать. Его жена, еще молодая и полная жизни, потеряла рассудок и уже никогда не сможет стать прежней.

Максимилиан был потрясен состоянием Шарлотты. Кроме того, он получил письмо от Наполеона с известием, что тот не сможет предоставить «ни одного человека и ни единого сентаво больше». Максимилиан принял решение покинуть страну. Он чувствовал себя побежденным, и ситуация стала совершенно невыносимой: казна империи была пуста, войска Бенито Хуареса неустанно наступали, возвращая занятые города, и республика с каждым днем все больше приближалась к восстановлению своей власти. С объявлением о скором выводе французских войск все было окончательно потеряно.

Максимилиан думал только о том, как бы воссоединиться с Шарлоттой в ее замке Мирамаре. На рассвете 13 февраля 1867 года он покинул столицу вместе со своими людьми и направился в Керетаро. Он приказал упаковать все свое имущество из замка Чапультепек и отправить его в ящиках в Веракрус, где его должен был ждать австрийский корвет «Дандоло», чтобы отвезти в Европу.

Его ничуть не волновало, что он оставляет своего предполагаемого сына, рожденного от молодой Консепсьон Седано. Мальчик появился на свет 9 августа и был крещен под именем Хулио Седано. Существование этого ребенка не было тайной. В одном письме французского офицера своей семье говорилось: «Главная забота Его Величества – это поездки в Куэрнаваку, чтобы видеть молодую мексиканку, от которой у него недавно родился ребенок, что доставляет ему необычайную радость; он чрезвычайно горд тем, что доказал свою способность к отцовству, в которой так часто сомневались».

В Кастеллетто императрица каждый день спрашивала о муже, но от нее постоянно скрывали правду. Даже когда в Европу пришло трагическое известие о том, что Максимилиан был взят в плен республиканской армией Хуареса 15 мая 1867 года в Керетаро, Шарлотте ничего не сказали. Однажды она, как будто пытаясь оправдать его пленение, сказала: «Я сама себя заточила, потому что Макс так хотел, и я должна ждать его здесь».

Тем временем информация о тяжелом психическом состоянии Шарлотты быстро распространилась по Мексике, и начали ходить бесчисленные слухи о причинах ее «безумия». Говорили, что она принимала отвары, приготовленные одной из служанок – мулатка-индианка, внушившая ей, будто эти настои помогут ей забеременеть. На самом деле эта служанка была союзницей Хуареса и пыталась отравить Шарлотту настоями на основе тейуинти – галлюциногенного гриба, который в высоких концентрациях мог вызывать сумасшествие. Другие утверждали, что в Юкатане она выпила «любовное зелье» на основе толоаче, чтобы привлечь к себе Максимилиана, и что именно это лекарственное растение повредило ей мозг… Все это были домыслы, слухи, легенды, распространявшиеся стремительно, как ветер.

Для венских врачей, которые ее обследовали, было ясно, что ее психическое расстройство произошло из-за тяжелых испытаний, пережитых ею в Мексике, а также из-за провала ее миссий в Париже и Риме. Но были и другие факторы, усугубившие ее состояние. За какие-то десять месяцев Шарлотта потеряла отца и бабушку, пережила измены супруга, который завел несколько любовниц среди знатных дам двора, и узнала, что в Куэрнаваке юная красавица индианка ждет от него ребенка. К тому же Шарлотта сама могла быть беременна. В Европе она столкнулась с полным одиночеством и отсутствием поддержки, в то время как империя рушилась на ее глазах. Эти тяжелейшие удары могли повредить психику молодой императрицы и затянуть ее в мир мрака и безысходности.

Однако граф Фландрский выдвигал другую теорию относительно внезапного душевного расстройства Шарлотты. В письме своему брату, королю Бельгии, он признавался: «Я считаю, что общеизвестное и признанное бессилие ее мужа сыграло решающую роль. Если бы у нее были дети, ее разум был бы занят чем-то, помимо политики, и кровь текла бы в другом направлении. Говорят, что Максимилиан никогда даже не прикасался к ней».

Позже и сама Шарлотта писала: «Брак, который я заключила, не изменил меня; я никогда не отказывала императору Максимилиану в детях, но мой брак был лишь видимостью. Император заставил меня поверить в его подлинность, однако на самом деле наш брак не был таковым, – не по моей вине, так как я всегда ему повиновалась, а потому, что это было невозможно, иначе я бы не оказалась в таком состоянии».

Шарлотта оставалась в изоляции в Мирамаре десять месяцев – до 29 июля 1867 года. Все, что происходило в Кастеллетто в этот период, окутано тайной. По одной из версий, император Франц Иосиф Австрийский приказал запереть Шарлотту под предлогом ее безумия, чтобы она могла втайне родить ребенка. Ее предполагаемый сын, плод связи с генералом Ван дер Смиссеном, командующим бельгийскими войсками в Мексике, якобы родился 21 января 1867 года в Мирамаре. Его назвали Максим Вейган и сразу после рождения отняли у матери, передав женщине, которая вырастила его и заботилась о нем до его совершеннолетия.

Появление этого ребенка представляло серьезную угрозу для будущего династии Габсбургов. Максим вырос как сын неизвестных родителей, но получил образование во Франции, при этом его обучение оплачивалось бельгийским королевским домом. Он достиг звания генерала и сделал блестящую карьеру в армии Франции.

Шарль де Бомбель все сильнее сжимал кольцо вокруг Шарлотты и в конце концов запретил ей посещения и всякую связь с внешним миром. К этой загадочной изоляции прибавилась внезапная смерть ее камеристки Матильды Доблингер, скончавшейся при странных обстоятельствах от «боли в животе», и самоубийство ее горничной Амалии Штегер, которую нашли повешенной в ее комнате. С их смертью исчезли два единственных свидетеля того, что происходило в это время в Кастеллетто.

Летом 1867 года королева Мария Генриетта, супруга Леопольда II, решила прийти на помощь несчастной императрице. Та самая золовка Шарлотты, которую она в прошлом называла «безвкусной», спасла ей жизнь и заботилась о ней до конца как о собственной дочери.

Королева Мария Генриетта с большим трудом смогла перевезти Шарлотту в Бельгию, в замок Лакен. В письме своему супругу она писала: «Не могу не опасаться, что вокруг бедной императрицы происходили весьма неприятные события, и что тот ужас, который она испытывает перед графом де Бомбелем, является следствием его соучастия». Она также сообщила, что, увидев ее в Мирамаре, Шарлотта бросилась к ней в объятия со словами: «Мне так страшно! Скажи, они не придут, чтобы связать мне руки и ноги? Поклянись, что со мной ничего не случится, что меня не привяжут к постели».

После того как Шарлотта оказалась под опекой своей бельгийской семьи, граф де Бомбель вернулся ко двору в Вену. В награду за преданность император Франц Иосиф назначил его великим камергером у своего сына, наследного принца Рудольфа.

Все, кто видел Шарлотту после ее долгого заточения в Мирамаре, были потрясены ее ужасным состоянием. После визита в Лакен король Леопольд II заявил: «Моя сестра прибыла в ужасном состоянии; от нее остались лишь кожа да кости. Лечение и изоляция в Мирамаре нанесли ей огромный вред. Моя бедная сестра жила там в постоянной тревоге, брошенная всеми своими». Министр Жюль Дево описал ее так: «Бледный призрак, исхудавшая, без свежести, красоты и выражения, словно бедное создание, которое жестоко избивали». Сама Мария Генриетта говорила: «Из какой варварской и безбожной среды пришлось вырвать бедную Шарлотту! Не думаю, что в истории есть еще пример столь покинутой юной женщины, как эта несчастная императрица».

После спасения Шарлотты ее семья начала собирать свидетельства людей, близких к императрице, чтобы понять, что же произошло в Мексике, раз она прибыла в Европу столь травмированной. Тогда всплыли признания, что «ее отношения с императором не были отношениями между женщиной и ее мужем» или что «он относился к ней равнодушно и часто ранил ее своей холодностью и отсутствием внимания».

Романтическая история любви, которую эта пара старалась представить публике и в письмах, постепенно рушилась. Огюст Гоффине, глава королевского дома императрицы Шарлотты, провел собственное расследование и в сообщении бельгийской семье заявил: «Похоже, императрица не была счастлива в браке. Император никогда не хотел оставаться с ней наедине. Госпожа Кухачевич [жена казначея] сомневается, что между ними вообще когда-либо были отношения. Когда муж заходил к ней в покои, у императрицы начиналась некая форма удушья. Я слышал, что у императора были сомнительные привычки». Впервые было высказано предположение, что Максимилиан мог быть гомосексуалистом. Такой слух уже ходил во время их пребывания в Мексике.

Первые месяцы, проведенные Шарлоттой в замке Лакен, полном счастливых воспоминаний детства, способствовали ее выздоровлению. Окруженная заботой семьи и новых фрейлин, она сохраняла ясность ума, и ее нервные приступы пошли на спад. Она позволяла себя одевать и причесывать, играла с племянниками и вновь проявляла прежнюю исключительную память. Мексика оставалась запретной темой – о политике при ней не говорили, а всякий раз, когда она спрашивала о Максимилиане, ей отвечали уклончиво.

Королева Мария Генриетта в письме к графине д́Юльст писала: «Наша дорогая дочь – ведь теперь я считаю ее своей дочерью – чувствует себя так хорошо, как это вообще возможно, слава Богу. Ночи проходят спокойно, у нее хороший аппетит, и мы дважды в день выходим на прогулки. Прогресс настолько очевиден с самого нашего прибытия, что я питаю большие надежды, и, если все пойдет так и дальше, думаю, выздоровление не заставит себя ждать».

На фоне этого неожиданного улучшения было решено наконец сообщить Шарлотте роковую новость, которую больше нельзя было откладывать. Врачи запретили говорить вдове, что 19 июня 1867 года Максимилиан был расстрелян вместе с преданными генералами Мирамоном и Мехией на холме Колоколов в Керетаро по приказу Бенито Хуареса. Они опасались, что «потрясение, вызванное сообщением о страшной гибели Максимилиана, может спровоцировать у нее желание бежать в Мексику, чтобы занять его место».

Через пять месяцев в Вену доставили забальзамированное тело императора, и он был погребен в склепе Габсбургов в капуцинской церкви. Скрывать правду дальше было невозможно, и было решено поручить архиепископу Дешану, ее бывшему духовнику, сообщить Шарлотте о смерти мужа. Услышав страшную весть, Шарлотта разразилась слезами и бросилась в объятия своей золовки со словами: «Ах, если бы я могла примириться с небом и исповедаться!»

На следующий день она исповедалась и, вновь облачившись в траур, попросила рассказать ей все подробности последних дней ее супруга. Несмотря на опасения близких, что у нее может случиться новый приступ, Шарлотта с достоинством приняла на себя роль вдовы. Она занялась ответами на соболезнования, приходившие со всего света на разных языках, и распорядилась напечатать поминальные карточки с изображением императора Максимилиана, обнимающего мексиканский флаг на тонущем корабле. Позже, в письме графине д́Юльст, она сравнила смерть своего супруга с мученичеством Иисуса на Голгофе. Она устала от жизни и желала только одного: «Скорее воссоединиться с моим дорогим Максом».

Но Шарлотта пережила Максимилиана почти на 60 лет – затворницей, живущей в воспоминаниях и параноидальных страхах, пока за ее спиной семьи Саксен-Кобургов и Габсбургов вели борьбу за ее состояние. Брак Шарлотты с Максимилианом был признан не исполненным и аннулирован. Королевская семья Бельгии вернула себе приданое, за которое эрцгерцог Максимилиан так жадно сражался, а Австрийский дом вычеркнул Шарлотту из своей истории и рода. Даже после смерти ей было отказано в праве быть похороненной в склепе Габсбургов в Вене, как прочим женам эрцгерцогов.

Ее огромное состояние перешло к брату, королю Бельгии Леопольду II – тому, кого она больше всех презирала, – ставшему ее законным опекуном. Спустя годы выяснилось, что король вложил большую часть имущества и драгоценностей императрицы в свою частную африканскую колонию в Конго, которую он бесчеловечно эксплуатировал.

В 28 лет для Шарлотты началось печальное скитание по разным замкам Бельгии, где она провела долгие годы в заточении, дойдя до отчаяния. Из Лакена ее перевели в Тервюрен – замок на холме, куда мать привозила Шарлотту в детстве, когда она тяжело болела коклюшем. Там у нее вновь случился нервный срыв, вернулись приступы и бред. Фрейлины с изумлением обнаружили, что она украсила свою комнату подвенечным платьем, длинной кружевной фатой и букетом засохших цветов. Она велела изготовить манекен в натуральную величину с чертами Максимилиана, и по ночам слышали, как она разговаривала с ним.

Вернувшись в Лакен в феврале 1869 года, императрица с навязчивой одержимостью предалась написанию писем. Днями и ночами, не переставая, Шарлотта лихорадочно писала сотни писем, адресованных Наполеону III, Максимилиану, французскому лейтенанту Жозефу Лойзелю, Леопольду II и множеству французских генералов. Эти страницы, полные маниакального бреда, мании величия и садомазохистских фантазий, были посвящены ее воспоминаниям о Мексике – «самым счастливым в жизни», как она писала.

Почти каждый день она сочиняла от одного до двадцати душераздирающих писем, которые никогда не были отправлены, но которые дают представление о ее воображаемом мире, уже недоступном пониманию, поскольку ее психика была глубоко нарушена. В одном из писем, адресованном генералу Дуэ, она признавалась: «Я была беременна девять месяцев искуплением Дьявола, девять месяцев Церковью, а теперь я беременна Армией; примите у меня роды в октябре».

В других письмах она выражала желание отказаться от своей женской сущности, поскольку именно пол, как она считала, помешал ей по-настоящему управлять своей империей. «Я хочу быть мужчиной. Если бы я им была, Керетаро не пал бы», – писала она. А доктору Делае она приказывала: «Придите ко мне в комнату сегодня вечером между половиной восьмого и восемью часами и выпорите императрицу Мексики, разорвите ее, я больше не хочу быть ею».

Первого мая 1869 года Шарлотта вновь вернулась в замок Тервюрен, где ее бредовое состояние усугубилось. После четырех месяцев лихорадочной писательской активности она словно освободилась и еще глубже ушла в себя. За редким исключением она больше никогда не писала. После этих нервных кризисов врачи собрали родственников, чтобы сообщить окончательный диагноз: императрица страдала от преждевременного слабоумия (сегодня известного как шизофрения), и они не верили в возможность ее выздоровления.

Тем не менее всех поражали ее крепкое здоровье и помолодевший вид – она держала себя в форме и хорошо питалась. Здесь, в Тервюрене, она прожила почти десять лет со своим маленьким двором, состоявшим из сорока человек, окруженная утонченной роскошью. При ее дворе соблюдался протокол, достойный ее титула, к чему она относилась с большим вниманием. Несмотря на болезнь, Шарлотта сохраняла горделивую осанку и не забывала, что она – коронованная особа. «У меня был супруг – император и король, – говорила она своим фрейлинам. – Великий брак, а потом – безумие, безумие, вызванное обстоятельствами».

Третьего марта 1879 года в Тервюрене случился сильный пожар, и Шарлотту перевели в замок Бушу, где она жила до самой смерти. В этой средневековой крепости, превращенной в сказочный замок у пруда, Шарлотта медленно погружалась в самую темную ночь. Хотя иногда у нее бывали спокойные периоды, приступы ярости случались все чаще: она разбивала посуду, рвала платья, вырывала себе пряди волос. Когда она затихала, то играла на фортепиано, вышивала и разговаривала сама с собой о Мексике и Максимилиане – своих главных навязчивых идеях. В ее комнате висел портрет императора, на который она по-прежнему смотрела с восторгом в холодные зимние ночи.

Постепенно она все больше отдалялась от реальности, не зная, что все участники ее трагедии уже умерли. Когда ее навещала семья, в редкие минуты ясности она извинялась за вспышки раздражения и приступы и говорила: «Не обращайте внимания, если мы говорим глупости; мы ведь старые, мы глупые, мы сумасшедшие… Сумасшедшая все еще жива, мадам, вы находитесь в доме безумной». Принцесса Шарлотта Бельгийская, императрица Мексики, скончалась 19 января 1927 года в семь часов утра от воспаления легких. Ей было 86 лет, и последние шесть десятилетий своей одинокой жизни она провела в компании теней своего бурного прошлого. Придворная дама, находившаяся у ее постели, записала таинственные слова, которые императрица прошептала перед тем, как испустить последний вздох: «Все это закончилось, и выхода не будет». Мексика по-прежнему оставалась в ее мыслях.

После ее смерти двери замка Бушу впервые открылись для публики, чтобы народ мог проститься с императрицей. Ее лицо было спокойным, на голове у нее был кружевной чепец, а в руках она держала четки. На похоронах ей были оказаны воинские почести, а гроб, покрытый флагами Бельгии и Мексики, в сопровождении шестерки черных лошадей под густым снегопадом был доставлен в усыпальницу бельгийской королевской семьи в Лакене, ее родном городе.

Там она обрела покой рядом со своим любимым отцом Леопольдом I и матерью, которая так рано ее покинула. Когда-то Шарлотта уже простилась с Максимилианом, которого в своих бредовых видениях называла «владыкой Земли и повелителем Вселенной». Узнав о его казни, обезумев от боли и бессилия, она написала: «Во всем виновата я, мой дорогой возлюбленный. Но теперь я счастлива. Ты победил! Ты – часть победы Бога над злом… Твои глаза смотрят на меня, где бы я ни была, и я слышу твой голос повсюду».

Королевский дворец на Пьяцца-дель-Дуомо в Милане

Ее Величество Мария Шарлотта, императрица Мексики. 1867

Замок Мирамаре в окрестностях Триеста, построенный архитектором Карлом Юнкером в 1856–1860 по заказу эрцгерцога Максимилиана и Шарлотты Бельгийской

Цезарь дель Аква

Мексиканская делегация провозглашает Фердинанда Максимилиана Австрийского императором Мексики. 1867

Исторический музей замка Мирамаре

Максимилиан I, император Мексики

Отпечаток со стеклянного негатива, сделанного во время плавания в Мексику Андрью Баргессом. Около 1864

Сантьяго Ребулл

Портрет императрицы Шарлотты. 1867

Национальный институт изобразительных искусств и литературы, Мехико

Чапультепекский дворец. 1880

Гибель Максимилиана, императора Мексики

Типография Imagerie d’Épinal

Фотоателье Disdéri

Шарлотта, императрица Мексики

Архивы Королевского дворца в Брюсселе