В годы, когда Екатерина была великой княгиней, она утоляла одиночество и скуку, увлеченно читая труды французских мыслителей, которые сформировали ее политическое мировоззрение. Знакомая с шедеврами эпохи Просвещения, императрица мечтала изменить представление, сложившееся в европейских дворах о России как об отсталой крестьянской державе. Подобно Петру Великому, она пригласила к себе выдающихся ученых, художников, инженеров и архитекторов, чтобы превратить Санкт-Петербург в культурную столицу.

Ее намерением также было найти иностранных интеллектуалов, которые помогли бы восстановить ее репутацию, пострадавшую от подозрений в причастности к убийствам ее супруга Петра III и императора Ивана VI. Так, всего через девять дней после переворота она пригласила ко двору писателя и философа Дени Дидро, чтобы тот продолжил в России печатание своей «Энциклопедии», запрещенной к печати во Франции после публикации первых томов. Однако Дидро отказался от приглашения, поскольку не желал иметь дело с императрицей, пришедшей к власти столь сомнительным путем.

В ироничном письме своему другу Вольтеру, ссылаясь на официальный отчет о смерти императора, он раскрыл истинную причину своего отказа: «У меня склонность к геморрою; эта болезнь в России слишком серьезна, и я предпочел бы, чтоб моя задница страдала без лишнего риска».

Хотя Екатерина почувствовала себя оскорбленной отказом, уже через год ей удалось добиться безоговорочного восхищения великого философа. Императрица узнала, что прославленный мыслитель решил продать свою ценнейшую библиотеку, чтобы собрать приданое для своей дочери. Тогда она приобрела собрание его книг за 16 000 фунтов стерлингов с условием, что библиотека останется в распоряжении самого Дидро до конца его жизни. «Было бы жестоко разлучить ученого с его книгами», – сказала она.

Благодаря этому благородному жесту о ней заговорили по всей Европе, а Дидро стал одним из ее самых верных союзников. Более того, Екатерина назначила его своим личным библиотекарем с ежегодным жалованьем тысяча фунтов. Пораженный ее щедростью, философ писал своей покровительнице: «О, Екатерина! Будьте уверены: ваше царствование гораздо сильнее в Париже, чем в Санкт-Петербурге».

Другим большим поклонником Екатерины II, с которым она поддерживала постоянный контакт, был Вольтер. Через несколько месяцев после восшествия на престол она впервые написала ему письмо, скромно представившись как его «самая преданная ученица». Старый философ ответил посвященным ей стихотворением, и она, глубоко растроганная, послала в ответ трогательное письмо, заканчивавшееся такими словами: «…могу вас уверить, что с 1746 года, когда у меня появилось больше свободного времени, я обязана вам больше, чем кому-либо. До этого времени я читала лишь романы; но случайно мне попались ваши сочинения, и с тех пор я не переставала их читать. Я больше не принимала книг, если они не были написаны столь же прекрасно и не были бы столь же богатого содержания. Но где их найти?»

Вольтер опубликовал два тома своей «Истории России», посвятив их императору Петру Великому, и Екатерина считала его «своим наставником в мышлении».

Для Вольтера восшествие на престол этой амбициозной и образованной императрицы, обладавшей к тому же литературным даром и писавшей стихи и пьесы, стало источником живого интереса. Она быстро завоевала его уважение, и на протяжении 15 лет они вели оживленную переписку.

Екатерина использовала свою дружбу с Вольтером и Дидро, двумя величайшими умами эпохи, чтобы представить себя миру как прогрессивную государыню. В литературных салонах Парижа оба философа распространяли похвалы в ее адрес, восхищаясь этой «либеральной и гуманной» женщиной, вдохновляющей перемены в России. Одним из ярких представителей французских интеллектуальных кругов был немецкий писатель и дипломат барон Фридрих-Мельхиор Гримм, ставший еще одним другом императрицы. За долгие годы их дружбы Екатерина приглашала его в Санкт-Петербург, а в письмах они свободно обсуждали политику, религию, литературу и искусство. Гримм стал ее доверенным лицом и единственным человеком, с которым она откровенно делилась своими чувствами и рассказывала о личной жизни, в том числе о своих любовниках.

Императрица очень серьезно относилась к прозвищу «матушка», как ее называли подданные, и сосредоточила свои усилия на развитии образования и здравоохранения. «Придите в деревню и спросите у крестьянина, сколько у него детей. Обычно он скажет: 10, 12, а то и 20. А сколько живы? Один, двое, четверо. Необходимо устранить эту детскую смертность, позаботиться об уходе за младенцами. Они бегают голышом по снегу и льду. Тот, кто выживает, обладает крепким здоровьем, но 19 умирают – и какова утрата для государства», – писала она.

Во второй год своего правления Екатерина основала первый в империи медицинский факультет для подготовки врачей, хирургов и сестер милосердия. Также она создала на собственные средства в Москве приют для подкидышей и при нем родильный госпиталь. Когда у нее выпадали свободные минуты, она совещалась у себя в кабинете с известным русским педагогом Иваном Бецким, и вместе они составляли «Общий регламент по воспитанию детей обоего пола», вдохновленный идеями Руссо.

Но, без сомнения, больше всего гордилась она знаменитым Смольным институтом, открывшим путь к образованию женщин в России – учебным заведением-интернатом, где обучались поколения юных дворянок, а также девушек из мещанских семей.

Екатерина глубоко восхищалась Петром Великим, который превратил Россию в великую европейскую державу, но ранняя смерть в возрасте 52 лет не позволила ему завершить начатые реформы. С тех пор как она взошла на престол, ее единственным стремлением было продолжить и завершить грандиозное дело, начатое легендарным царем, и изменить старые законы, по которым жило русское общество.

Свои первые усилия в качестве правительницы она посвятила обновлению устаревшего свода законов, действовавшего еще со времен царя Алексея Михайловича, отца Петра Великого. В январе 1765 года Екатерина начала работу над этим проектом – «Наказом», в котором она стремилась воплотить принципы справедливости, равенства и веротерпимости, провозглашенные ее любимыми мыслителями эпохи Просвещения. Императрица потратила два года на то, чтобы собственноручно написать этот текст, призванный служить руководством для будущих законодателей. По сути, это была компиляция идей Монтескье, Дидро, Джона Локка и итальянского юриста Чезаре Беккариа. Сама Екатерина призналась королю Фридриху II Прусскому в своем «заимствовании»: «От имени своей империи я заимствовала дух Монтескье, не упомянув его имени. Если он смотрит с того света на мое сочинение, надеюсь, он простит этот плагиат, совершенный ради блага 20 миллионов человек».

Она проводила долгие часы, запершись в своем кабинете Зимнего дворца, доводя до совершенства этот свод законов, который считала величайшим вкладом в судьбу России. Единственными спутниками этой уединенной работы были ее борзые, спавшие в ее комнате и вызывавшие у нее настоящую нежность. Никому не позволялось беспокоить ее, пока она писала, и только Григорию Орлову и Панину было позволено читать первые черновики трактата. Возлюбленный осыпал ее похвалами, но Панина охватило беспокойство: эти тексты угрожали всему существующему порядку. Как всегда честно, он предупредил ее: «Эти аксиомы заставят землю содрогнуться!»

В своем тексте она яростно защищала абсолютизм, при этом представляя себя как либеральную и умеренную монархиню. Однако между реальной Россией и тем современным государством, о котором мечтала Екатерина, лежала пропасть. Она осуждала рабство, но не могла отменить практику, существовавшую в империи почти два века, не подвергнув себя опасности восстания. К ее восшествию на престол в России насчитывалось более десяти миллионов крепостных – в основном крестьян, тяжело трудившихся под властью своих помещиков, которые имели право наказывать их, продавать или даже дарить по своему усмотрению. В новом своде законов Екатерина рекомендовала гуманное отношение к крепостным, призывала богатых избегать угнетения, критиковала применение пыток и смертной казни (за исключением политических преступлений) и утверждала, что цари должны служить народу, а не наоборот.

Осенью 1766 года Екатерина представила свою работу в Сенате и распорядилась создать комиссию, чтобы узнать мнение русского народа о предлагаемых реформах. Эта идея вызвала настоящий переполох среди сенаторов – они не могли поверить, что простому народу будет позволено участвовать в создании законов. Несмотря на возражения Панина, который твердо считал, что русское общество еще не готово к такому шагу, с 1767 года начала собираться Великая комиссия, и более пятисот делегатов со всех губерний империи прибыли в Москву.

Екатерина, решив произвести на них впечатление, встретила их в залах Грановитой палаты Кремля, восседая на высоком троне, рядом с великим князем Павлом, министрами правительства и иностранными послами. После торжественной речи императрица преподнесла каждому из делегатов экземпляр «Наказа» в переплете из красной кожи и золотую медаль на цепочке. На медали были вычеканены ее портрет и надпись: «На благо одного и всех».

Прежде чем приступить к работе, члены законодательного собрания настаивали на обсуждении титула, который они хотели присвоить императрице в знак благодарности за столь важную инициативу. «Я их собрала, чтобы они обсуждали законы, а они развлекаются спорами о моих достоинствах», – написала она генералу Бибикову, председателю комиссии. Раздраженная пустой тратой времени перед лицом более важных дел, она была вынуждена со смирением принять титул «Екатерина Великая», за который было отдано наибольшее число голосов. Это имя в глубине души наполняло ее гордостью – ведь она заслужила его всего за пять лет, – однако официально она его никогда не использовала. Когда ее друзья во Франции – Гримм, Дидро или Вольтер – обращались к ней в письмах, называя ее этим пышным титулом или даже «Святой Екатериной», она неизменно отвечала: «Прошу вас так меня не называть. Я ни великая, ни святая. Мое имя – Екатерина II».

Проведя в Москве пять месяцев и убедившись, что заседания комиссии не продвигаются, в декабре она решила, что услышала достаточно, и приказала делегатам продолжить работу в Санкт-Петербурге. В начале января Екатерина отправилась в путь по заснеженным дорогам в санной тройке, сопровождаемая длинной свитой.

Спустя месяц ей предстояло столкнуться с первым вооруженным конфликтом. В феврале 1768 года из Польши стали приходить тревожные новости. В небольшом польском городе Бар недалеко от турецкой границы группа недовольных патриотов подняла восстание против российского вмешательства. Среди мер, которые они намеревались принять, были ограничения некатолических поляков в гражданских правах и запрет на продвижение русских православных.

Императрица увидела в этом возможность усилить свое влияние в регионе и подавить мятежников под предлогом защиты религиозной терпимости. Ее войска, все еще находившиеся на польской границе, начали наступление и с особой жестокостью атаковали разрозненные группы повстанцев, заставив их бежать в соседние страны. Вольтер с присущей ему иронией приветствовал решимость Екатерины: «Пример, который дает императрица России, – единственный в своем роде. Она отправила 40 000 русских проповедовать терпимость… со штыком на конце мушкета».

Однако во Франции даже король Людовик XV был возмущен и считал это нападение опасным прецедентом. Тем не менее французское правительство не намеревалось ввязываться в войну с таким противником, как Россия. Чтобы сместить с престола «узурпаторшу» Екатерину II, французы предпочли спровоцировать войну между Россией и Османской империей. Екатерина же вовсе не страшилась этого конфликта – наоборот, страстно его желала. После своей коронации она не раз высказывала намерение исполнить мечту Петра Великого: присоединить Крым, получить доступ к Черному морю и к проливу Дарданеллы, а также завоевать Святой Град Константина – колыбель православной церкви. «Только тогда я по праву смогу называться Екатериной Великой», – заметила она Панину с привычной иронией.

Поводом к началу войны, которой она так жаждала, послужил инцидент на границе. Во время одной из обычных стычек с польскими повстанцами украинский отряд пересек границу и захватил турецкий город Балта. Разгневанный султан потребовал от императрицы немедленного вывода русских войск из Польши. Екатерина была в восторге от ситуации и решительно отклонила требование султана. В ответ российский посол в Константинополе был арестован и заключен в крепость Семи Башен.

Так началась война, которую король Фридрих II окрестил «войной слепых с парализованными» из-за неподготовленности и плачевного состояния как русской, так и турецкой армии. Императрица почти ежедневно собирала Военный совет и не переставала посылать письма воодушевления своим генералам. Она участвовала во всех военных парадах верхом на лошади в мундире.

Конфликт с Турцией продолжался, а Екатерина с отчаянием наблюдала за медленным продвижением работы комиссии. Через 16 месяцев в ходе более двухсот заседаний не было написано ни одного закона. В конце концов она была вынуждена признать, что в России не существует общественного мнения. После веков подчинения никто не осмеливался жаловаться из страха перед репрессиями. Под предлогом войны с турками она приказала графу Бибикову распустить собрание, и новый свод законов так и не был составлен. После этого разочаровывающего опыта Екатерина написала: «Российская империя столь велика, что любая форма правления, кроме самодержавной, будет ей во вред». Она поняла, что только твердая рука может управлять этим обширным и разрозненным государством, которое еще не было готово к масштабным переменам.

Напряжение последних месяцев и долгие часы, проведенные за работой в кабинете, подорвали ее здоровье. К концу года она была совершенно истощена и призналась своему начальнику канцелярии Никите Панину: «Я очень больна, спина причиняет мне такие страдания, каких я не знала с рождения. Прошлой ночью у меня даже поднялась температура от боли, и я не знаю, чем это вызвано». Хотя императрица прилагала усилия к улучшению здравоохранения в России и интересовалась научными достижениями, к врачам она симпатии не испытывала. Еще будучи великой княгиней, она неоднократно болела, но никогда не прибегала к их помощи. Несмотря на заботу о здоровье и питании, Екатерина часто страдала от головных болей и болей в спине.

Она всегда отказывалась от личного врача при дворе, пока под давлением Панина не выбрала молодого шотландского доктора, которого в кругу друзей обычно описывала как «шарлатана-знахаря из комедий Мольера», но с которым в итоге нашла общий язык.

Весной 1768 года эпидемия оспы опустошала страну, и Екатерина всерьез встревожилась. Это была смертельно опасная болезнь, а у выживших навсегда оставались «оспины». Больше всего ее пугало, что сын Павел, которому тогда было 12 лет, отличался слабым здоровьем и мог заразиться. Императрица задумалась над тем, чтобы ввести в своей стране новый и спорный метод вакцинации, который уже начали применять в Англии. Она обсудила этот вопрос с бароном Черкасовым, президентом Медицинской коллегии, благоразумным и образованным человеком, верившим, как и она, в это великое научное открытие, у которого было немало противников. Однако барон сомневался, как подданные Ее Величества отреагируют на метод, заключающийся в том, чтобы вводить вирус оспы здоровому человеку ради достижения иммунитета.

Тогда императрица решила, что, прежде чем подвергать опасности жизни других людей, она первой испытает вакцину. Екатерина поручила Черкасову пригласить из Англии лучшего специалиста – доктора Томаса Димсдейла, в том же году опубликовавшего трактат о вакцинации от оспы. В августе 1768 года английский врач прибыл инкогнито в Санкт-Петербург, и императрица немедленно приняла его в Зимнем дворце. Он был поражен «ее исключительным умом и точностью вопросов, которые Ее Императорское Величество задала по поводу практики и результатов вакцинации». Димсдейл пытался убедить ее сначала привить других женщин ее возраста, но она отказалась. Не помогли ни мольбы, ни уговоры ее окружения, считавшего это «большим и ненужным риском». Фридрих Прусский пытался отговорить ее от прививки, но она ответила, что с детства боялась оспы и хочет наконец победить этот страх.

Ночью 12 октября доктор сделал надрезы на обеих руках императрицы и ввел вирус. Следом добровольно сделал прививку Григорий Орлов – в знак поддержки Екатерины. Несмотря на попытки сохранить все в тайне, новость быстро разнеслась по двору, и в атмосфере витала тревога за здоровье императрицы. Екатерина удалилась в Царское Село для восстановления. Она перенесла критический период без малейших осложнений, и все восхищались ее храбростью. Несколько дней спустя великий князь Павел также был привит, и процедура прошла без затруднений. В течение следующих месяцев большая часть российской знати прошла вакцинацию, а в крупных городах империи были открыты специальные клиники, что помогло привить тысячи жителей.

В начале ноября 1768 года Екатерина вернулась в Санкт-Петербург, где проводила суровые зимы, и немедленно возобновила государственные дела. Наряду с самыми опытными и уважаемыми господами, из которых она сформировала свой кабинет в первые годы правления, императрица принимала и молодых людей блестящего ума. Так, Якоба фон Зиверса, агронома и экономиста, она назначила губернатором Новгородской губернии. На должность генерал-прокурора – высший административный пост в империи – она выбрала князя Александра Вяземского, свое доверенное лицо и ближайшего советника. Государыня ежедневно встречалась с ним и с самого начала письменно разъяснила ему свои ожидания: «Вы должны знать, с кем имеете дело… Я люблю правду, и вы можете говорить ее мне без страха. Вы также можете спорить со мной без всякого беспокойства… Хочу добавить, что мне неприятны лесть и угодничество, и я их от вас не жду. Я требую откровенности в наших отношениях и твердости в ваших обязанностях».

Пока граф Румянцев одерживал победы над турками под Хотином и продолжал наступление, захватывая города «неверных», Екатерина II мечтательно предавалась мыслям о создании собственной художественной галереи, где могла бы выставлять произведения живописи и скульптуры из своей коллекции. Все началось в 1764 году, когда через своего эмиссара в Берлине она приобрела собрание из 225 полотен фламандской живописи, от которых король Фридрих II отказался из-за их высокой стоимости. Теперь эти картины украшали стены Зимнего дворца.

В последующие годы благодаря послам и агентам, действовавшим в Европе, Екатерина приобрела великолепные частные коллекции, включавшие произведения Рафаэля, Рембрандта, Ван Дейка, Тициана, Мурильо, Рубенса… Поток шедевров французской, итальянской, голландской и фламандской школ прибывал морем в больших ящиках к пристани у дворца. Екатерина признавала, что не была знатоком искусства, но обожала покупать то, чего не могли себе позволить другие монархи. «Это не любовь к искусству, а жадность. Я обжора». Императрица любила окружать себя красотой, но ее вкусы были сдержанными, и она терпеть не могла пышности. Она никогда не чувствовала себя уютно в Зимнем дворце – гигантском барочном здании, возведенном по проекту итальянца Растрелли. Официальная резиденция российских императоров с 1500 комнатами и 117 лестницами казалась ей чересчур большой и перегруженной декором. В 1765 году она поручила французскому архитектору Жан-Батисту Валлену Деламоту возвести пристройку к дворцу. Императрица хотела иметь просторное и светлое помещение с элегантными линиями, где разместилась бы галерея для ее коллекции, а также уединенное место для чтения, работы или общения с самыми близкими друзьями. Новое здание соединили с основным корпусом крытым мостом. Чтобы чувствовать себя еще комфортнее в холодное время года, на втором этаже она приказала устроить прекрасную уютную оранжерею со стеклянной крышей, деревьями, цветами, фонтанами и свободно летающими птицам. Екатерина назвала этот корпус «Эрмитаж» (в переводе с французского – «уединение»), что впоследствии дало название музею, где сегодня хранится ее художественное собрание.

Когда в Санкт-Петербурге выпадал обильный снег и Нева покрывалась льдом, государыня наслаждалась в этом корпусе приятным микроклиматом, наблюдая за падающими снежинками сквозь стеклянные окна. Если она хотела отвлечься от забот или погрузиться в размышления, то гуляла в одиночестве по залам Эрмитажа среди сокровищ – живописи, мебели, скульптур… Спустя годы, когда ее коллекция насчитывала уже 4000 картин, а она стала крупнейшим коллекционером искусства и меценатом в истории Европы, то призналась Дидро: «Мое маленькое убежище имеет такие размеры, что путь туда и обратно из моих покоев составляет 3000 шагов. Там я прогуливаюсь среди множества вещей, которые люблю и которые приносят мне удовольствие, и именно эти зимние прогулки поддерживают мое здоровье и силы».

Она не ограничивалась коллекционированием, но приложила усилия к украшению Санкт-Петербурга и его окрестностей. По ее приказу были построены великолепные общественные здания – Академия художеств, театры, а также дворцы и особняки в строгом и элегантном неоклассическом стиле, который контрастировал с пышным барокко императрицы Елизаветы Петровны. «Эта моя страсть к строительству – что-то дьявольское, – писала она своему другу Гримму, – это съедает кучу денег, и чем больше строишь, тем больше хочется строить. Это болезнь, как пристрастие к алкоголю». В последующие годы ее увлечение переключилось на английские парки и сады: императрица участвовала в работе лучших французских и итальянских архитекторов и ландшафтных дизайнеров.

Однажды летом 1770 года, когда Екатерина была в царскосельском дворце и вместе со своим английским садовником разрабатывала план нового парка, Никита Панин сообщил ей, что русская эскадра под командованием Алексея Орлова вошла в Средиземное море, сделала остановку в Венеции и направилась в Эгейское море, где атаковала турецкий флот в кровопролитном сражении при Чесме. Императрица испытала такой прилив эмоций, что сказала Панину: «Боюсь умереть от радости». Между тем Фридрих II и Людовик XV наблюдали за успехами русских войск с крайней тревогой. Впервые они стали воспринимать Екатерину как серьезного соперника в международной политике и опасались стремительного расширения ее влияния. Сама она не скрывала своего презрения к французам и писала: «Турки и французы решили разбудить спящего кота… и теперь кошка побежит за мышами. …Турки будут побеждены, а с французами поступят так, как они сами поступают с корсиканцами».

Императрица достигла вершины популярности. Любимая народом и внушавшая страх врагам, она твердой рукой управляла крупнейшей империей XVIII века и была самой богатой и влиятельной женщиной своего времени. После долгого рабочего дня, когда позволяла погода, она с удовольствием совершала длительные прогулки на свежем воздухе со своими собаками, теряясь в толпе народа.

Но как мать она потерпела неудачу: ее отношения с сыном, великим князем Павлом, были холодными и отчужденными. В 1770 году, когда она праздновала победу над турками, ее сыну исполнилось 16 лет. Маленький очаровательный ангел с золотыми кудрями и голубыми глазами превратился в нервного, хилого и непривлекательного юношу. Он вырос в окружении слухов, что его мать была причастна к убийству его отца. Он также знал, что граф Григорий Орлов – любовник императрицы, и ненавидел его. Кроме того, он чувствовал, что мать отняла у него трон, который по праву принадлежал ему. В самом разгаре подросткового возраста, к досаде Екатерины, юноша проявлял тот же интерес к оружию, армейской службе и мундирам, что и его покойный отец.

За ее спиной Павел с яростью критиковал мать и старался ее избегать. Французский поверенный в делах при российском дворе писал: «Правда, что императрица всегда держится с сыном с властной величественностью государыни, и к этому часто прибавляется сухость и невнимание, что раздражает юного наследника. Она никогда не относилась к нему по-матерински. Именно поэтому великий князь чувствует себя перед ней как перед судьей».

Екатерина признавалась, что проявляла больше материнской привязанности к своему младшему сыну, маленькому Алексею, рожденному от ее связи с Орловым. Но ссоры с графом, которым она когда-то так гордилась за его храбрость и верность, становились все более частыми. Они были вместе уже десять лет, и прежняя страстная любовь угасла. Григорий не был интеллектуалом, и, хотя он занялся чтением и переписывался с Руссо, Екатерина не позволяла ему вмешиваться в государственные дела и высказывать свое мнение по вопросам политики. Он чувствовал себя подавленным, потому что императрица не позволила ему отправиться на войну с турками, как брату Алексею, чьим победам он завидовал. Но Екатерина удерживала его при себе, потому что он все еще удовлетворял ее физически, а она не любила спать одна. Григорий тосковал по деятельности и после многих лет бездействия хотел вновь доказать любимой, что он тот самый отважный герой, в которого она когда-то влюбилась.

Когда пришло известие, что в Москве вспыхнула эпидемия бубонной чумы, косившая население и посеявшая в городе хаос, Орлов сам вызвался навести порядок и восстановить спокойствие. На этот раз императрица приняла его предложение, сочтя его самым подходящим человеком для этой миссии. При дворе ходили слухи, что она, устав от требований и притязаний любовника, отправляет его на верную смерть.

Ночью 21 сентября Григорий Орлов с сопровождающими отбыл в Москву. Несмотря на страх Екатерины, что он может заразиться и умереть вдали от нее, первые донесения из столицы свидетельствовали о его превосходной работе. Благодаря его преданности, мужеству и результативной деятельности уже через три месяца эпидемия была взята под контроль. Эта новость принесла огромное облегчение Екатерине, которая опасалась, что чума распространится на северо-запад, в сторону Санкт-Петербурга. Орлов вернулся как победоносный герой, и императрица осыпала его почестями. Она приказала чеканить золотые монеты с его профилем и возвести в парке Царского Села триумфальную арку с надписью: «Герою, спасшему Москву от моровой язвы».

Однако публичные почести, которыми Екатерина осыпала Орлова, противоречили холодности, которую она проявляла к нему в частной жизни. Любовь угасла, и ей было известно, что у Орлова были романы с другими женщинами. «Он любит так же, как ест. Ему достаточно калмыцкой или финской крестьянки, как и самой красивой девушки при дворе. Таков уж этот Орлов», – писал французский дипломат. Помимо репутации ловеласа, Екатерину тяготило и то, что ее сын Павел ненавидел Орлова как одного из причастных к убийству его отца.

Екатерина разорвала отношения с Орловым и, как всегда великодушная к своим бывшим возлюбленным, подарила ему великолепный Мраморный дворец. Он же в ответ преподнес ей крупный белый бриллиант с голубыми отблесками из Индии, который она назвала «бриллиантом Орлова» и который впоследствии украсил ее императорский скипетр.

Летом 1772 года, после разрыва с Григорием Орловым, императрица попыталась наладить отношения с сыном. Несколько недель они провели вместе в летней резиденции российских монархов, и их отношения улучшились. «Никогда нам не было так хорошо вместе, как в Царском Селе в эти девять недель, проведенные там с сыном, который становится весьма приятным юношей. Кажется, он искренне наслаждается моим обществом», – писала она подруге.

С годами Павел все больше напоминал Петра III, хотя и не был его родным сыном. Его ангельские детские черты изменились: теперь у него был втянутый подбородок, а нижняя губа выдавалась вперед. Когда Екатерина смотрела на него, она невольно возвращалась мыслями к тому горькому периоду жизни, который предпочитала забыть. Тем не менее Екатерина всегда заботилась об образовании сына. Она назначила его наставником графа Никиту Панина и пригласила лучших преподавателей. Павел был умным, но очень нервным и болезненным. После летнего отдыха они вернулись в Санкт-Петербург как раз вовремя, чтобы отпраздновать его восемнадцатилетие.

Панин тогда предложил Екатерине подыскать супругу для непокорного великого князя – «молодую и здоровую», которая помогла бы ему повзрослеть. Таким образом, уверял ее верный советник, у нее вскоре появится внук, которого можно будет воспитать по ее собственному усмотрению. Идея понравилась императрице, и она сразу же обратилась к Фридриху II, которого считали главным «сватом» Европы. Прусский король предложил кандидатуры младших дочерей ландграфа Гессен-Дармштадтского – Амалии, Вильгельмины и Луизы. Екатерине понравилось, что они немецкие принцессы из не слишком знатного дома, какой была и она сама в свое время. Императрица пригласила трех сестер гессенских и их мать в Россию, и весной 1773 года они прибыли ко двору. План заключался в том, чтобы великий князь Павел сам выбрал одну из них в жены. Павлу потребовалось всего два дня, чтобы сделать выбор. С первого взгляда его привлекла старшая из сестер – Вильгельмина, самая красивая, веселая и жизнерадостная. Юной принцессе было 17 лет, и, хотя она была разочарована внешностью и неуклюжестью князя, ее судьба была уже предрешена.

Для Екатерины история повторялась, и перед ее глазами проходило собственное прошлое. Как и ей когда-то, принцессе пришлось сменить веру и принять православие под именем Наталья. После официальной помолвки она получила титул великой княгини. Свадьба состоялась с великолепной пышностью 29 сентября 1773 года и сопровождалась десятидневными балами и празднествами при дворе.

Павел был в восторге от своей жены, и его впервые видели счастливым и спокойным. Екатерина, как некогда императрица Елизавета Петровна, с надеждой наблюдала за молодой парой, мечтая, чтобы вскоре у них появились дети.

Не успев оправиться от свадебных торжеств, Екатерина получила обеспокоивший ее доклад от своего государственного секретаря Никиты Панина. Впервые она услышала имя Емельяна Пугачева – человека, поднявшего народное восстание, угрожавшее империи. Он был донским казаком, которого обязали участвовать в Семилетней войне против пруссаков, а затем дезертировал. Его приговорили к наказанию, но ему удалось бежать, выдав себя сначала за старого монаха, а затем – за императора Петра III, якобы чудом спасшегося от убийц. Хотя внешне он совсем не походил на покойного царя, его призывы к освобождению крестьян, разделу земли, уважению к религиозной свободе и мести угнетателям нашли живой отклик среди ее голодного и недовольного народа. Вдохновитель восстания Пугачев направлял свою ярость непосредственно против Екатерины II, утверждая, что она пыталась его убить, но Бог его спас, и теперь «немка», «дочь Сатаны», должна понести кару за свое преступление.

Начиная с октября 1773 года тысячи казаков, беглых крестьян и представителей недовольных племен присоединялись к этому эксцентричному человеку, который разъезжал по пустынным степям Урала. На публике он носил золотой кафтан, меховую шапку, и его грудь была увешана медалями. Екатерина, сидя у себя в кабинете, с ужасом читала ежедневные донесения о том, как Пугачев и его неуправляемое войско нападали на дворянские имения, резали мужчин и детей, а женщин подвергали групповому изнасилованию, прежде чем задушить.

Императрица направила дополнительные войска, но их было недостаточно. Новости, поступающие в столицу, были крайне тревожными: повстанцы захватили Казань и продолжали разрушительный марш в сторону Москвы и Санкт-Петербурга. «Вот уже два года мне приходится терпеть чуму в сердце моей империи, а теперь на ее границах появилась чума политическая, которая заставляет нас задуматься… С Божьей помощью мы победим, ибо в этой толпе бродяг нет ни разума, ни порядка, ни умения; это всего лишь разбойники со всех концов, возглавляемые столь же дерзким, сколь наглым человеком», – писала она.

Потрясенная масштабом угрозы, Екатерина решила заключить мир с турками и направить все усилия армии на подавление восстания Пугачева, ставшего ее самым страшным врагом. В июле 1774 года, после шести лет жестокой и кровопролитной войны, унесшей жизни тысяч людей по обе стороны, турки согласились на капитуляцию. В местечке Кючук-Кайнарджи был подписан мирный договор между Российской империей и сильно ослабленной Османской империей. Для Екатерины II это стало исполнением заветной мечты Петра Великого: Россия получила крепости на побережье Азовского моря, протекторат над Крымским ханством и степи вдоль рек Буг и Днепр. Эта обширная территория включала стратегически важный порт Херсон, обеспечивавший прямой выход к Черному и Эгейскому морям, порты Керчь и Еникале в Крыму и доступ к Дарданеллам.

После окончания войны императрица приказала своей армии выдвигаться на север для ликвидации пугачевских банд и захвата самого самозванца. Для этой миссии Екатерина назначила главнокомандующим Петра Панина, брата Никиты, – опытного и проверенного офицера. Испугавшись мощного наступления царских войск, Пугачев и его люди отказались от похода на Москву и отступили на юг. В последующие месяцы его соратники начали дезертировать, он оказался в изоляции и был окружен царскими войсками.

Наконец в сентябре 1774 года Екатерина получила радостную весть: Петр Панин сообщил, что после ожесточенного сражения Пугачев был взят в плен. Закованный в железную клетку, он был показан народу как опасный зверь в тех самых деревнях и селениях, где прежде его встречали как героя. Когда его доставили в Москву, императрица запретила подвергать его пыткам, но в приговоре была непреклонна. 10 января 1775 года Емельян Пугачев был обезглавлен на глазах у многотысячной толпы, а затем его тело было четвертовано. После года страха и тревоги Екатерина вздохнула с облегчением.

Пугачев стал первой серьезной угрозой ее правлению, и она сумела одержать победу. За границей многие осуждали, что просвещенная императрица забыла о провозглашенных ею ранее принципах справедливости и свободы. Через 12 лет после восшествия на престол сердце Екатерины II ожесточилось, и, достигнув вершины власти, она уже не позволяла никому ставить под сомнение ее авторитет.