— Нам нужно убираться отсюда, пока Лев не объявился, — сказал Бенедикт.

В его голосе появился новый страх — за меня, а не из-за меня. Я думаю, до этого самого момента всё было лишь «возможно», теорией. Теперь — стало реальностью.

— Финикс — настолько далеко, насколько хватит денег, — сказал Херм, и я покачала головой. Ох, да, я могла признать, что в этом было определённое искушение: клаустрофобное убежище машины, пустота дороги, где не нужно ни о чём думать, видеть лишь работников фастфуда и, может быть, кого-нибудь на заправке. Мир снова имел бы смысл, если бы я затерялась среди обычных людей, прячась и от них, и от своих.

Но мысль о Джессике и Кайле… Райан ведь был жив. Сепаратисты и ополчение шли бы по моему следу — и скрываться было не тем, как я хотела жить.

— Я не бегу, — сказала я, и чёрная лужица в кармане окатила меня волной прохлады. — Ты убежал — и они сделали из тебя изгоя. Я так жить не буду.

— Ты вообще слушаешь? — резко сказал Херм, бросив на Бенедикта взгляд, обрывающий его протест. — Грейди, как только твои друзья узнают, кто ты, они будут тебя бояться. Они оболгут твоё имя и вычеркнут всё, что ты сделала. Правда никогда не станет известна. Меня сделали изгоем не потому, что я ушёл. Я ушёл потому, что они сделали изгоем меня.

— Мои друзья поймут, и я не мой отец, — сказала я, опуская пальцы в карман в надежде, что тень перестанет снова холодно покалывать бедро.

— Нет, твой отец был умнее, — зло сказал Херм, и у меня дёрнулся глаз. — Тебе нужно скрываться от магов и обычных одинаково, пока ты не поймёшь, как встраивается твоя магия. Я смогу держать тебя в безопасности, пока ты не научишься жить вне системы.

Он замялся, его злость ослабла, когда он заметил мою руку в кармане.

— Ты даже не знаешь, как пользоваться тем камнем у тебя на шее. Дай мне помочь тебе, или ты окажешься в лаборатории ополчения — четыре стены и дверь, которая никогда не открывается.

Раздражённая, я топнула к костру и дёрнула за этот драный плед из грузовика.

— Херм, я не собираюсь убегать и прятаться. И если ты этого не понимаешь — или хотя бы не уважаешь, — я просто вычеркну тебя из своей жизни и разберусь сама, — я стряхнула с пледа грязь, злясь на весь мир. — Но в одном ты прав. Покажи мне, как пользоваться моим лодстоуном. Он мне понадобится, если Лев и его серьга с алмазным лодстоуном вернутся.

Нахмурившись, Херм откинулся на грузовик, скрестив руки на груди.

— И что, чтобы ты пошла вслепую, думая, что знаешь всё? Я не собираюсь учить тебя дерьму.

Бенедикт тяжело вздохнул, ковыряясь в двигателе. Плед никак не хотел складываться, и в конце концов я смяла его и закинула в кузов.

— Скажи мне, как пользоваться этой штукой, и, может быть, у меня появится шанс, — сказала я.

Херм посмотрел на меня — его выражение было таким же непроницаемым, как рассветное солнце, заливающее пересохшее русло. Я перевела взгляд с него на Бенедикта, когда тот сел на переднее сиденье, поставив ногу на подножку, и повернул ключ.

Вжжж, вжжж, щёлк.

Ничего.

— Ты сказал, что хочешь мне помочь? — сказала я. — Научи меня этим пользоваться.

Бенедикт молча вылез из грузовика и снова навис над блоком двигателя.

Я ждала, затаив дыхание, пока Херм, оттолкнувшись от бампера, поднялся. Настроение у него было паршивое. Он шумно вздохнул, плечи опустились, потом он поднял голову.

— Ладно. Попробуем, — сказал он сухо.

Взгляд Бенедикта метнулся вверх, когда я вытащила бледно-зелёный камень из-под рубашки и положила его на ладонь. Сердце колотилось, колени подкашивались.

— Твоему отцу понадобилось шесть месяцев, чтобы это понять, — заметил Херм. — Но ты, думаю, схватишь быстрее. Шаг первый. Оберни вокруг него пси-поле, как если бы это был случайный сгусток дросса. Он зелёный, значит, твоя тень сейчас в кармане, но она, скорее всего, оставила немного энергии — поиграться.

— Пси-поле. Есть, — сказала я. И, сосредоточившись, решила, что что-то там есть. Слабое давление ощущалось в черепе, холод кольнул пальцы, будто быстрый ледяной спрей. — Поймала, — сказала я, раздражённая тем, как время тянется.

— Правда? — его бровь дёрнулась, потом выражение исчезло. — Ладно. То, что ты чувствуешь, — это не энергия солнца. Это энергия, которую выделяет тень. Тёмная материя.

— Дросс? — вырвалось у меня, испуганно, и глаза Бенедикта встретились с моими поверх двигателя.

— Не дросс. Тёмная материя, — сказал Херм. — Это не противоположность свету и не его отсутствие. Представь тёмную энергию как нечто со своей собственной природой, своими свойствами, противоположными тем, что есть у света.

— Окей, — сказала я, подумав о своём бесполезном, но обязательном вводном курсе по физике.

— Именно так твой отец это объяснял, — сказал Херм, его настроение понемногу смягчалось. — Ты знаешь, что свет состоит из частиц, которые движутся волнами.

— Конечно, — сказала я, не помня этого вовсе.

— Маги работают с волновой частью, Прядильщики — с частицей, а дросс возникает, когда эти две вещи разделяют.

Он замялся, пока я не кивнула.

— Тёмная материя — ни частица, ни волна. Она существует без массы и веса, которые мы можем измерить, и вот в чём фокус: в отличие от света, она движется мгновенно. Она уже там. Она всегда там — как гравитация или время.

Он взглянул на кулон в моей руке.

— Но она накапливается в достаточном количестве только там, где лежала тень.

Я поняла, что он говорит не о тени от солнца, а о настоящей тени. И всё равно…

— Если думаешь, что справишься, попробуй нагреть её, — бросил он, ставя наполовину пустую бутылку воды у выхода из водопропускного тоннеля. — Тёмная материя уже здесь и ждёт. Чем дольше твоя тень задерживается в амулете, тем больше её становится. Когда её слишком много, она избегает камня, и ты либо используешь часть, либо находишь новый кусок молдавита, куда ей переселиться.

Неуверенно я посмотрела на Бенедикта. Он даже не делал вид, что чинит грузовик — просто вытирал руки от масла и смотрел. Я почувствовала, как меня заливает неловкое тепло. Нагреть воду, — подумала я саркастически, крепче сжимая кулон.

Сомнение дрогнуло, но Херм смотрел на меня так, будто ждал, что я провалюсь. Вздохнув, я перевела внимание на пластиковую бутылку.

Я сжала пси-поле, втягивая его внутрь кулона. Ледяные уколы в голове усилились, и внутренним зрением я увидела открытую решётку зелёного стекла молдавита. Чувствуя холод и отстранённость, я позволила ознобу прокатиться по мне, сдержав дёрганье, когда подъём и спад колючего ощущения нашли меня — словно звон медленного, гигантского колокола.

У меня перехватило дыхание. Это было то же самое чувство, что я испытала на свалке.

— С практикой ты можешь заметить вторую волну, похожую на пульс, — сказал Херм, и мои глаза распахнулись. — Твой отец говорил, что это эхо творения, гремящее, как гром, у края вселенной. Камень усиливает его. Чем больше в нём тёмной материи, тем сильнее ощущение.

Чёрт возьми, это реально, — подумала я, купаясь в этом поднимающем душу приливе и спаде.

— Через несколько месяцев практики ты сможешь чувствовать вторую волну энергии, меньшую, чем первая, — продолжил Херм, когда мои глаза закрылись.

— Я чувствую, — сказала я, утопая в двойном, до слёз сильном ощущении: первая волна отзывалась где-то на задворках вселенной, вторая отскакивала внутри головы. Это было моё пси-поле, его песня — на полшага не в такт с вселенной.

— Да ну? — усмехнулся Херм, решив, что я притворяюсь, а я не смогла не улыбнуться. — Ладно. Совмести звон своего пси-поля с вселенной, и ты сможешь подключиться к тёмной энергии, которую твоя тень оставила в камне, и использовать её.

Как тогда с дроном, — подумала я и медленно выдохнула не для того, чтобы замедлить пульс, а чтобы привести этот сотрясающий душу звук творения в соответствие с более тихим, домашним эхом в голове.

Как прежде, я точно знала момент, когда они совпали, и снова начала дышать, когда ледяные уколы в руке выровнялись. Слабая вибрация — и холодная, и тёплая одновременно — легла в мысли. Я посмотрела вниз. Мои руки искрились тьмой. Энергия вселенной была моей.

— Боже мой, Петра, у тебя получается, — прошептал Бенедикт. — Как тогда с дроном.

— С каким дроном? — спросил Херм.

Ухмыляясь — и клянусь, что это было так, — я вытолкнула насыщенное энергией поле из ладони, позволив темно мерцающей энергии обернуть бутылку, словно это был случайный сгусток дросса, который нужно поймать. Я знала, как это сделать, и, выдыхая, отпустила энергию, заставляя молекулы вибрировать быстрее, будто я была живой, дышащей микроволновкой.

А потом мы все подпрыгнули от резкого хлопка, и из бутылки вверх ударила струя перегретой воды — крошечный гейзер. Я вздрогнула, потеряв контроль, и моё пси-поле схлопнулось.

— Чёрт возьми! Эта штука улетела футов на тридцать! — закричал Бенедикт, в восторге. — Петра, я же говорил, что это магия!

Я не могла пошевелиться, когда Бенедикт схватил меня за плечо и резко, неожиданно обнял. Почти сразу он отстранился, его взгляд метнулся к пустой, помятой пластиковой бутылке, потом к сверкающему кулону в моей руке. Там, где мы соприкоснулись, у меня всё покалывало, и я едва могла дышать. Я сотворила магию.

— Что за сладкий ад?! — сказал Херм, выглядя преданным, поднимая бутылку. — Ты знала, как это делать. Почему ты заставила меня проходить через всё это, если знала?

— Потому что не знала, — сказала я. — То есть… один раз у меня вышло случайно, — добавила я, а Херм, сгорбленный и обеспокоенный, закинул искорёженный пластик в кузов грузовика.

И тут меня накрыло. Чёртова тень, я сотворила магию! Лицо опустело, и я начала искать дросс. Но сколько ни вглядывалась в подсыхающий песок — ничего.

— А… где дросс?

— Его нет, — мрачно сказал Херм, всё ещё пытаясь вернуть себе самообладание. — Дросс — это отходы света. Ты использовала тёмную материю, а отход от неё — свет.

— Свет — не отход, — сказала я, и Бенедикт дружески ткнул меня кулаком в плечо, прежде чем снова попытаться провернуть ключ.

Вжик-вжик-вжик, кланк, брумм, плевок. Он был всё ближе.

— Он является отходом, — сказал Херм. — То, что он нам нравится, не делает его не-мусором. Это побочный продукт ядерной печи солнца.

Губы его скривились.

— И, возможно, ещё одна причина, по которой маги готовы убить тебя, лишь бы ты молчала, — добавил он. — Ткачи превращают свой мусор в энергию. Маги — наоборот.

Явно обеспокоенный, он наклонился под открытый капот.

— Бен, попробуй провернуть, пока я подрегулирую, — мягко сказал он, и Бенедикт передал ему отвёртку. — Нам нужно убираться отсюда. Сейчас.

— Я переборщила, — сказала я, и Херм отмахнулся лёгким, несерьёзным жестом, будто отгонял мух. Это напомнило мне Даррелл — и у меня сжало грудь.

— Только потому, что я не сказал тебе разорвать связь перед выпуском энергии, — сказал он, не отрываясь от двигателя. — Это дело практики. Ты можешь регулировать, сколько тепла создаёшь, по тому, сколько тёмной материи позволяешь своему пси-полю впитывать. Ты ведь почувствовала это?

Я изучала бледно-зелёный камень у себя между пальцами, пока Бенедикт снова поворачивал ключ, получая лучший результат, чем раньше.

— Вроде того, — сказала я, вспоминая, как это ощущалось… как покалывания энергии, перешедшие в идеальный, холодный гул.

— Хорошо.

Лёгкая тень тревоги прорезала лоб Херма, когда он что-то подкрутил.

— Только не пытайся пока зажечь свет, сжигая кислород в свободно плавающем пси-поле. Если, конечно, не хочешь спалить себе волосы.

Он выпрямился и махнул Бенедикту попробовать ещё раз.

И — о чудо из чудес — печальное вжик-вжик-клик-клик-клик превратилось в задыхающийся брумм.

— Есть! — радостно заорал Бенедикт, когда шум наполнил трубу. — Слава богу. Я совсем не горел желанием выбираться отсюда пешком по жаре!

Херм захлопнул капот и похлопал по нему.

— Лев с ним поколдовал. Мне и в голову не приходило, что он притворится, будто всё сломано, чтобы нас здесь бросить.

Он снова нахмурился.

— Грейди…

— Я возвращаюсь в Сент-Унок, — сказала я, распахивая сумку, которую Лев оставил в кузове. Батончики и бутылки с водой подпрыгнули, заглушённые шумом двигателя, и я швырнула сумку обратно в тени. Мне не нужно было ничего из того, что принадлежало ему. Ничего.

Херм молча подошёл и остановился рядом. Я его проигнорировала, чувствуя, как сводит живот.

— Ты правда думаешь, что друзья узнают, что ты контролируешь тень, и не сорвутся? — сказал он, понимая, что его скорее читают по губам, чем слышат. Я кивнула, пульс бешено бился.

Херм вздохнул, посмотрел на грузовик, потом на меня.

— Тогда я поеду с тобой.

У меня подпрыгнуло сердце.

— Спасибо, — сказала я и обняла Херма, как дядю.

Он дёрнулся от неожиданности, но мягко похлопал меня по спине.

— Почему? — спросила я, отпуская его.

— Я устал быть один и наблюдать за тобой со стороны, — сказал он неловко. — Я обещал твоему отцу помочь тебе. И если это то, что ты хочешь сделать, я буду рядом. Может, вдвоём нас будет сложнее заставить замолчать.

Бенедикт шагнул вперёд, нахмурившись.

— Ты ведёшь. Я сяду сзади.

— Я тоже, — сказала я, хватаясь за край кузова и подтягиваясь. — Эй, может, вытянем соломинки, кто будет бить Льва, если мы его найдём?

— Основная дорога не дальше нескольких часов пешком, — сказал Бенедикт, устраиваясь в переднем углу. — Если повезет перехватим его до зоны связи.

Лицо Херма сложилось в морщины.

— Ну уж нет. Если я веду, мы поедем окольными дорогами в Сент-Унок. Чем меньше я вижу Льва, тем лучше.

— Ладно.

Я устроилась в углу напротив Бенедикта и подпрыгнула, когда Херм захлопнул дверь.