— Вычти это из её зарплаты, — воинственно сказал Антон. — Это она вмешалась в процесс и всё запустила.

— Да ну, — рявкнула я. — Я не та, кто запаниковал и убил тень.

Лицо Антона побагровело.

— Заткнись, ты, мелкая пожирательница дросса!

Я отшатнулась, словно меня ударили. Лора ахнула.

— Антон! — сказала она, вспыхнув.

Я прищурилась.

— Хочешь повторить? Думаю, крысы тебя не расслышали.

— Антон, — сказал Бенедикт, и его лицо исказилось от ужаса. — Такая лексика совершенно недопустима в рабочей обстановке. Грейди, мне очень жаль.

— Не извиняйся за меня, — свято возразил Антон. — Если кому и нужно извиняться, так это ей. Она всё выдумывает, чтобы прикрыть собственную ошибку.

Но лёгкая складка между бровями выдала: он понял, что, возможно, зашёл слишком далеко.

— Ладно, — Бенедикт посмотрел на часы, явно смущённый. — Рано, но объявляю обед. Через час всем быть здесь. И без этого настроя, пожалуйста.

Я напряглась, когда Антон резко развернулся и умчался вверх по лестнице; его шаги наконец затихли на ковре.

— Эм… ладно, — Лора перевела взгляд с Бенедикта на меня и соскользнула с табурета. — Антон? — позвала она, цокая каблуками. — Антон! Дай я прогоню по тебе пси-поле, прежде чем ты себе навредишь. Ты весь в дроссе. Как ты убил ту тень?

Уволь меня прямо сейчас, — подумала я, возвращаясь к столу и хватая пустую поролоновую стойку.

— Грейди, прости за Антона, — сказал Бенедикт, когда я попыталась шлёпнуть стойку о стол, но она оказалась слишком мягкой. — Он понимает, что так нельзя. Думаю, его напугала та тень, вот он и сорвался.

Я не обернулась, опускаясь на табурет перед установкой.

Рационализируй. Ладно. Это же ничего не значит, правда?

Бенедикт щёлкнул, выключая оборудование Лоры. Почти неслышимый писк исчез, и лёгкая головная боль отпустила.

— Эм… дросс по-прежнему инертен, даже в расширенном состоянии. Есть масса причин, почему могла пропасть устойчивость к тени. Нам нужно выяснить, что именно произошло, и учесть это. Да, это откат назад, но меня больше волнует, как достать новую тень. Проблемы — часть науки. Мы разберёмся.

Он замялся.

— Не хочешь сходить пообедать? Ты и я. За мой счёт. — Он поморщился. — Если только ты не против. Я знаю, как ты относишься к оплате за себя.

Небольшой сгусток злости растаял, и я посмотрела на его напряжённое лицо. Он выглядел потерянным.

— Спасибо, но я сначала заполню стойку, а потом перехвачу что-нибудь на скорую руку.

Бенедикт прислонился к столу, держа в руке кусочек того замороженного дросса — наверное, чтобы убедить меня, что он безвреден. Не сработало. Я чувствовала запах его одеколона, и чистый аромат пробирал до самого нутра. Уходи, Бенни.

— Эм, насчёт Антона, — наконец сказал он. — Я с ним поговорю.

Он замялся, наблюдая, как я закрепляю ампулу.

— То, как он тебя назвал, не подпадает под список формальных нарушений, но хочешь подать жалобу?

— Нет. — Мне было не по себе. Я открыла заслонку и сосредоточилась на дрейфующей дымке, собирая её в пси-поле и протягивая в калибровочную трубку мимо сенсора. Он слишком хорошо выглядел, чтобы его игнорировать, стоя рядом в лабораторном халате, с морщинкой тревоги между бровей, — и всё же я его проигнорировала, пока он не опустился на соседний табурет. — Это всего лишь слово. И, как ты сказал, оно не в списке.

— Решать тебе, но я всё равно хочу пригласить тебя на обед.

Отмеренный дросс ушёл в ампулу, и я запечатала её. Чёрт, как же он хорошо пахнет.

— Бенедикт, я ценю то, что ты пытаешься сделать, но ты только что видел, как тень признала твой замороженный дросс вполне съедобным, и ты меня извини, если я не уверена, что восьми месяцев наблюдений за хранимым дроссом достаточно, чтобы знать, что эта колючая дрянь такой и останется.

Я ожидала, что он рассердится, но Бенедикт, наоборот, просиял, став ещё привлекательнее.

— Отсюда и испытания на живых существах, — сказал он, перекатывая инертный дросс в ладонях. — И вообще, я работаю над этим не восемь месяцев. Я занимаюсь этим с десяти лет.

— С десяти? — переспросила я. Он кивнул, и его глаза смягчились виноватой улыбкой. Именно тогда он перевёлся в мою школу. Я помнила тот день. Я была так рада. Глупая девчонка.

— Тогда я справился с первым магическим инцидентом. Я не знал о дроссе, не видел его. Мой пёс почувствовал. Через три секунды он сорвался с поводка и выбежал на дорогу.

Взгляд Бенедикта затуманился, когда он посмотрел на дросс в руке.

— Я поклялся, что найду способ сделать его безопасным. Мысль о том, что я сделал, причинила боль тому, кого я любил, была невыносима.

— Макрель, да? — сказала я, вспомнив, как Бенедикт рассказывал о нём, пока мы делали плакаты поддержки для коридора. Я знала, что у него была собака, но эту историю слышала впервые. — Как рыба.

Бенедикт ухмыльнулся.

— Потому что именно так он и пах. В любом случае, он напугал меня до чёртиков. И мою маму тоже.

— Ты побежал за ним, — сказала я, вытягивая из дозатора двести пуль.

— Ага. — Бенедикт рассматривал дросс в руке, перекатывая его туда-сюда. — Поэтому нам и пришлось переехать. Моя мама взорвала участок дороги между мной и машиной, которая неслась навстречу. Сэкономила мне кучу боли, но воспоминания пришлось сдвинуть, а подправленные мысли лучше держатся, когда рядом нет человека, который их вызвал и постоянно о них напоминает.

Он виновато улыбнулся, и я клянусь — у меня что-то внутри перевернулось.

— Всё списали на странный взрыв газопровода.

Опустив голову, Бенедикт прокатил колючий дросс по лабораторному столу. Кудри упали ему на глаза, делая его неожиданно уязвимым и трогательным.

— Я всю взрослую жизнь работал с существующими технологиями дросс-кнопок и рез-исследований и видел немало странных вещей. Мы выясним, какой параметр изменился, и тогда будем знать о нём гораздо больше. Так бывает, когда имеешь дело с прикладной наукой. А пока у нас есть рабочий продукт.

Он не волновался. А я — да.

— Можно я подержу? — сказала я, чувствуя, как сжимается грудь, когда он вложил затвердевший дросс мне в ладонь.

Я молча прислушивалась к ощущению — колючий бархат против кожи. Это был не обычный дросс. Внешний слой был твёрдым, но под ним чувствовалось податливое ядро, запертое под холодной, обработанной коркой.

Нет. Это плохо.

— Ладно, — почти прошептала я, протягивая его обратно и подавляя дрожь, когда пальцы Бенедикта коснулись моих, а внутри вещество будто вздрогнуло. — Но тебе нужно сбавить темп. Процесс может быть безопасен в промышленной среде, где есть протоколы, но я видела, до каких температур тебе пришлось его разогнать. Я могу сказать прямо сейчас: не каждый сможет нагреть его настолько или заморозить так быстро и глубоко. Ты работаешь по научному принципу точности и дисциплины, но что насчёт офисного ассистента, у которого три начальника и дедлайн был ещё двадцать минут назад? А если процесс выполнен неправильно?

Облегчение Бенедикта от того, что я вообще говорю, выглядело почти неловко.

— Хороший вопрос, — сказал он оживлённо. — Если процесс выполнен неправильно — либо на этапе нагрева, либо охлаждения — дросс не затвердеет. Ты сразу поймёшь, что что-то пошло не так.

Я не разделяла его энтузиазма. Мысль о том, что хотя бы один человек будет пробовать и ошибаться, снова и снова создавая всё больше дросса, пока ловушки не переполнятся обещанием «сократить взносы чистильщикам», меня мутило.

— Грейди, университет этого хочет, — сказал Бенедикт, явно видя моё сопротивление.

— А что хочет университет, то университет и получает.

— В целом, — продолжил он, и внезапная уверенность «мальчишеского клуба» царапнула прежнее очарование, как ногти по доске. Вот он настоящий, Петра. Хватит думать «женскими» чувствами. — Поэтому процесс уже тестируют наши бета-пользователи. То, что мы делаем здесь, — это долгосрочные исследования.

Я уставилась на него.

Бета-пользователи?

— Кто? Когда?

— Со вчерашнего дня, — сказал он, и его очевидная гордость споткнулась о мою тревогу. — Вторую фазу расширили с испытаний на животных, добавив группу для сбора и анализа замороженного дросса, созданного в реальных условиях.

— Кто? — снова спросила я, уже с тревогой. — Кто этим пользуется?

Он пожал плечами.

— Студенты? — Бенедикт изучал колючий дросс в руке, потом бросил его в мусор вместе с использованными ампулами.

— Официальный релиз будет на выпускном.

Завтра?

Я соскользнула с табурета, сердце колотилось, когда я выудила дросс обратно.

— Он уже в использовании, — прошептала я, прижимая инертный дросс, будто гранату, не зная, что с ним делать, но точно понимая, что ему не место в обычном мусоре. Меня затошнило, когда я представила его беспечность по всему кампусу. Теория процесса была несложной. Те, кто учился, расскажут друзьям, и уже к концу недели все будут пытаться повторить — выбрасывая отходы в мусор, отчасти потому, что им всё равно, а в основном чтобы насолить чистильщикам.

Моя хватка сжалась на колючем комке дурной удачи. Он не был инертным. Он ждал.

С тревогой я направилась к лестнице.

— Отлично! — окликнул Бенедикт, совершенно неверно меня поняв. Он улыбался, глядя в телефон. Экран был треснут, как всегда. — Ты готова к обеду? У меня постоянная бронь в «Чомпсе».

— Само собой, — сказала я на ходу, задыхаясь. — Я заберу свои жезлы. А потом поеду домой писать отчёт о находках, который передам в гильдию чистильщиков. А потом, скорее всего, мне придётся съезжать, потому что меня уволят и я не смогу платить ипотеку. И знаешь что? Мне всё равно. Это бомба замедленного действия.

Я подняла колючую штуку между пальцами.

— Даже если она больше никогда не привлечёт тень, один только этот кампус сделает попытки повторить твой процесс достаточными, чтобы улицы захлебнулись этим. Мир не такой, как ты, Бенедикт. Он не разделяет твою страсть к позитивным изменениям, которые требуют дисциплины и ответственности. Люди всегда выбирают более дешёвый и быстрый путь. Если бы это было не так, нам не пришлось бы убирать за ними мусор.

— Ты не можешь уйти, — Бенедикт покраснел от злости. — Я дал тебе эту работу!

— Ты мне ничего не давал, — сказала я, ненавидя то, что он считал работу на себя привилегией, и ненавидя себя за то, что когда-то думала, будто он стал кем-то большим, чем был в школе. — Меня заставил её взять мой начальник. И с меня хватит. Дальше вы сами.

Глава 11

Я была по-настоящему довольна только тогда, когда лил дождь, — протянула в наушниках Ширли Мэнсон, вливая настроение прямо мне в мозг. Музыка идеально совпадала с моим состоянием, и потому было особенно уместно, что телефон пискнул предупреждением и перешёл в режим энергосбережения.

— Сопли тени, — пробормотала я зло, когда музыка оборвалась.

Раздражённая, я выдернула наушники и отодвинула стул глубже в тень кофейного зонта. Между бликами солнца и дневным ветром, задувающим кудри мне в глаза, разглядеть экран ноутбука было непросто, но я сидела снаружи и корпела над письмом об увольнении. Это было не для Бенедикта — он всё понял громко и ясно. Нет, это было для Райана и университетской гильдии чистильщиков, и от этого у меня ныло в груди.

Я могла бы пойти внутрь, где прохладнее, если бы со мной не был Плак. И я могла бы сделать это дома, если бы не избегала любой возможности наткнуться на Эшли. Лёд в кофе растаял, а стол дёргался каждый раз, когда проклятая калифорнийская кукушка на парковке осмеливалась подразнить Плака и пронестись мимо. Короче говоря, день складывался паршиво — и мне срочно нужно было куда-то это деть.

Я оторвалась от выцветшего экрана, злая и вспотевшая, и с завистью посмотрела на парочку через патио: они охлаждали свой кофе вспышкой магии. Один махнул рукой, и дросс скользнул со стола на плитку. Я подумала, что стоит запомнить их лица — однажды я им понадоблюсь.

А потом я ссутулилась, усталая и выгоревшая.

— Брось это, Петра, — сказала я, засовывая ноги глубже под бок Плака. — Оно того не стоит.

Ветер вытащил пряди из моего короткого шнура, и я завязала его снова, перечитывая письмо, уже подписанное и датированное в цифровом виде.

«Не имея возможности выполнять возложенные обязанности… настоящим прошу принять моё увольнение… благодарю за предоставленную возможность… бла-бла-бла…»

И всё же я медлила, сжав пальцы в ладони и не решаясь нажать «отправить».

Могу ли я работать с Бенедиктом и его командой? — подумала я, пытаясь быть честной.

Это гордость заставляет меня уйти? Или злость на то, что Антон был прав, и я сама ставлю себя ниже, потому что не умею творить магию? Есть ли у меня обязанность остаться в надежде сделать что-то неправильное менее опасным? Я перегибаю?

Горячий, пыльный ветер не приносил облегчения, путаясь в волосах, когда я нащупала в кармане шипастый дросс, который прихватила с собой. Но взгляд мой был прикован к отцовским жезлам, надёжно лежавшим в синем тубусе рядом со мной, — точке опоры.

Что бы ты сделал, пап?

У меня вырвался кислый фырк. Мой отец пригвоздил бы Бенедикта к стулу и лаял бы на него, пока тот не начал слушать. Но моего отца вообще никогда бы не пригласили в команду. Им нужен был человек, которого можно запугать, — идеальное сочетание ответственности и отсутствия голоса, способного остановить безумие.

Возможно, увольнение — единственный способ вывести это на свет.

Я что, оправдываюсь? — подумала я, вздрогнув, когда обычный человек шагнул прямо в тот клочок дросса, который парочка создала.

Ещё два шага — и дросс сработал: мужчина споткнулся о приподнятую плиту патио. Кофе плеснул, когда его качнуло, но он удержался, покраснев, пока две женщины захихикали. Обычный парень, расплатившийся за чужую магию. Ничего страшного.

Я отвела взгляд, смутившись, и тут же заметила блеск под исцарапанным алоэ между патио и парковкой. Кто-то оставил разбитую бутылку, и осколок ловил свет так, будто в нём застрял крошечный кусочек самого солнца. Я обмякла, представив, как процесс Бенедикта расползается по кампусу через вечеринки и лучших друзей, и, приняв решение, нажала «отправить».