— Пожалуйста. Он без дросса. Я не хотела рисковать и привлекать что-нибудь. — Помедлив, она сделала глоток прямо из бутылки. — Мне не стоило пить. Дел полно. Убери стол дросс-го. И заделай ту дырку, может быть, — кисло закончила она.

Но вставать она тоже не стала. Сидя более-менее прямо, я сделала то, что убедила себя считать последним глотком. Свободный дросс добрался до моих ног, и я вытянула стопу, чтобы наступить на него, почувствовав вспышку контакта даже через подошву — до тех пор, пока не покрыла его пси-полем. Плохой дросс, — подумала я, перекатывая сгусток в шар между подошвой и полом, раздавливая его. Если я тебя отпущу, на что ты сольёшь свою неудачу? На сломанный стул? Затяжку в свитере Даррелл? Сломанный ноготь? Усталая, я снова придавила его, ощущая покалывание — предупреждение. Кайл был прав: это предупреждение почти приятно. Совсем не похоже на короткую, болезненную вспышку контакта.

— Я даже не понимаю, зачем я здесь, — сказала я, пока Даррелл убирала игру, внимательно проверяя каждый жезл, отталкивающий дросс, прежде чем уложить их в бархатный футляр. — Моё мнение им не нужно, что бы ни говорил Бенедикт. Зачем он вообще меня попросил?

Даррелл защёлкнула футляр и поднялась, чтобы убрать его в шкаф.

— Он, наверное, видит в тебе свет.

— Свет? — Моя нога замерла, и я уставилась на неё. — Какой ещё свет?

Во взгляде пожилой женщины мелькнула тень удивления.

— Свет, — сказала она так, словно не ожидала, что это нужно объяснять. — То, чем маги и Прядильщики творят магию. — Потом её лицо опустело, как будто мысль ударила внезапно. — Ты его не видишь, да? Совсем?

Мои плечи опустились, я машинально крутила бокал.

— Даррелл, я вижу только дросс. Везде. — Раздражённая, я пнула покрытый пси-полем сгусток через пол. Он докатился до стены и остался там, мерцая, как маленький мираж. — От пылевых зайчиков до женщин, которых избивали и убивали в конце девятнадцатого века, — закончила я мрачно. — Я уберу это, как только смогу встать.

Но Даррелл всё же пошла за ним, шаря в кармане в поисках маленького флакона. Может, она собиралась завязать его в узел.

— Совсем никак? — спросила она, простонав, наклоняясь, чтобы поймать дросс жезлом. — Большинство чистильщиков видят хотя бы намёк. Свечение.

Я покачала головой. Разочарование от невозможности творить магию было старым, зажившим.

— Нет, — сказала я с натянутой бодростью. — Магия — не про меня.

— Ну, тогда это объясняет, почему ты так хорошо видишь дросс, — сказала Даррелл. — Большинство чистильщиков видят слабый свет. Так же, как большинство магов в разной степени чувствуют дросс.

— Не я, — повторила я, и голос стал тонким. — Ни разу.

— Грейди, не будь к себе так строга, — сказала она, ставя флакон на стол и возвращаясь, шаркая тапочками. — Твои пси-поля — пятого класса. И даже больше.

Пси-поле пятого класса. Звучало гламурно — если бы я могла с его помощью колдовать. Но всё, на что оно годилось для меня, — ловить дросс.

— Чёрт, Даррелл, я не хочу возвращаться в квартиру, — сказала я, когда она вернулась. — Там либо будет пусто, либо там будет Эшли.

Даррелл усмехнулась.

— Сиди. Оставайся, — сказала она, и Плак глухо стукнул хвостом. — Я налью Плаку воды. Можешь спрятаться здесь на одну ночь. А потом поговоришь с Эшли, ладно? Разберётесь.

Я кивнула, благодарная, закидывая ноги на полукруглый диван и вытягиваясь, обняв Плака одной рукой.

— Спасибо, — прошептала я, уже закрывая глаза, когда почувствовала, как на меня опускается тёплое вязаное покрывало с узлами.

Завтра будет ад.

Глава 10

Разговор Лоры и Бенедикта из соседней лаборатории приятно смешивался с классической гитарой, которую включали крысам для обогащения среды. Мой рабочий стол находился достаточно далеко, чтобы не разбирать слова, но я почти не сомневалась, что они говорят о завтрашнем выпуске и шансах выбить дополнительное финансирование. Расстояние между нами утром казалось случайным — когда я начала взвешивать дросс по ампулам, — но теперь я ловила себя на мысли, что нахожусь слишком далеко, чтобы легко вклиниться в разговор, и при этом достаточно близко, чтобы Антон мог отдавать мне распоряжения, не отрывая задницы от лабораторного табурета.

Я пришла пораньше — и чтобы проверить фоновые ловушки, и чтобы избежать утренней жары, — но до почти девяти больше никто не появился. Вскоре после того, как Антон показал мне дроссовые весы, Бенедикт отправил его разбираться с бумагами. Хочется думать, что это из-за Антоновых постоянных подколов насчёт моей медлительности, но на деле превращать дросс в инертные комки — работа вовсе не на двоих, а уж тем более не на троих.

Скучая, я провернула новую, мерцающую бутылку дросса на сепаратор. Аппарат совсем не напоминал тот, которым Даррелл пользовалась, распределяя дросс для узлов в шарфах и шалях: клапан открывался не мне в руку, а в тонкую трубку, где дросс «взвешивался» до минимальной пули.

Голова болела от стресса, а не от вчерашнего вина. Возможно, виноват был и дросс-магнит, который Бенедикт дал мне, чтобы ускорить работу. Притягивающее кольцо удерживало дросса больше, чем шумная тусовка, и я готова была поклясться, что чувствую от него крошечные уколы ощущений.

По теории я должна была тянуть дросс магнитом через трубку мимо сенсора. Нечто похожее я делала, когда изготавливала свои три жезла, и тогда — как и здесь — оказалось, что дроссом проще управлять через сенсор, если обернуть его пси-полем.

Когда ампула была на месте, я открыла клапан для следующего образца. Как и ожидалось, сверкающая рябь потенциальной неудачи зависла на кончике дозатора, отказываясь двигаться.

— Давай же, грязный комочек, — прошептала я, игнорируя толчок тепла, когда мысленно обернула его и протянула через сенсор.

Машина щёлкнула. Я закрыла клапан, разрезав поле дросса надвое. Довольная, втянула отмеренный дросс в ампулу и запечатала её, оставив остаток в трубке медленно дрейфовать обратно к горлышку бутылки.

Чистильщики обычно пользуются словами вроде «дрейф», «комок» или, изредка, «прорыв», чтобы описывать дросс. После такого утра я бы сказала, что средний дрейф тянул примерно на макропулю — а значит, те сто пуль, которые я сейчас отмеряла, были крошечными, едва достаточными, чтобы вы чихнули, — уж точно не настолько, чтобы вы пролили кофе.

Это была последняя ампула в коробке из сорока, и я потянулась, хрустнув спиной, открывая клапан, чтобы остатки вернулись в накопительную банку. Стекло звякнуло, и я взяла ампулу размером с мизинец, уложив её в последнее свободное гнездо пенопласта: сорок отмеренных сгустков дросса, безопасных для транспортировки на все двадцать шагов. Мне это казалось перебором, но Бенедикт был педантом в вопросах протоколов безопасности. После того как я видела, как он вчера пытался работать жезлом с несуществующим дрейфом дросса, я понимала почему. Должно быть, тяжело работать с тем, чего ты не видишь, полагаясь на повторение, чтобы не угробить себя.

Мой лабораторный табурет скрежетнул по линолеуму, когда я встала, и Лора обернулась, когда я подошла ближе.

Лора казалась достаточно приятной — темноволосая женщина в лабораторном халате и очках с пластиковой оправой, вторая по иерархии после Бенедикта. И всё же я по-прежнему чувствовала себя чужой, даже в халате с вышитым именем.

— Сорок флаконов, — сказала я, прикидывая, чья это была очередь — декантировать дросс до меня. Поролоновая стойка, которую я заняла раньше, была пустой, и я поставила лоток рядом. — По сто пуль каждый.

— Спасибо, Грейди. — Лора потянулась за первым, и её фиолетовые шёлковые перчатки заставили меня насторожиться. Как будто это удержит вырвавшийся дросс от того, чтобы не треснуть по тебе? — Мы на уровне D-1, — добавила она, нацарапывая номер восковым карандашом на ампуле и ставя её в считыватель. Аппарат пропустил через неё слабый ток, измеряя потенциальную активность дросса. Потом она проверит ещё раз, после того как Бенедикт сделает его инертным. Видимо, после обеда они поменяются местами.

Бенедикт нахмурился от сосредоточенности, потом быстро улыбнулся мне, задержав взгляд на потрёпанной короткой резинке, стягивающей мои волосы.

— После обеда нам понадобятся ещё четыре комплекта, но целевой объём будет двести пуль.

— Ладно, — сказала я и взглянула на настенные часы, подавляя стон. Это сведёт меня с ума. Эшли была мне должна по-крупному. Но для Эшли эта отупляюще-однообразная, повторяющаяся работа наверняка казалась круче конфеты — лишь бы рядом был Бенедикт.

— Святые коты, Грейди, — сказала Лора, отмечая количество пуль в ампуле. — Ты попала точно, до третьего знака. Как ты это делаешь?

Я задержалась, не горя желанием возвращаться на свою сторону лаборатории.

— Магнит слишком быстро протаскивает дросс мимо сенсора, так что я заменила его пси-полями, — сказала я, гадая, почему у Бенедикта покраснели уши. Может, это он наполнял флаконы.

— Петра всегда хорошо работала с пси-полями, — с кривой улыбкой сказал Бенедикт. — Даже когда мы были детьми. Клянусь, она ими выигрывала в бумажный футбол треугольниками.

— Я использовала поля в смешанной среде? Никогда, — сказала я, усмехнувшись.

Использовала. Каждый раз.

— Кабинет ИЗО не был смешанной средой, — буркнул он, наблюдая, как Лора возвращает отмеренную ампулу в ячейку с пенопластом, номером вверх.

— Как бы то ни было, продолжай в том же духе. Ты подняла нашу точность на пять процентов.

Я подтянула к себе пустой лоток.

— Рада помочь, — сказала я, уставшая от слишком лёгкой работы.

— Эм… это последний лоток перед обедом, — сказал Бенедикт. — Хочешь посмотреть, как это работает? Раз уж ты здесь именно для этого.

Я резко остановилась, с пустым лотком в руках.

— Не знаю. Если я найду изъян, ты меня выслушаешь?

Смех Лоры прозвучал нервно.

— Скорее всего, нет. Это его детище.

— В нём нет изъяна, — жёстко сказал Бенедикт, и румянец пополз вниз по шее. — Ты можешь посмотреть на это с открытой головой? Без предвзятых мнений. Я только об этом прошу.

Лора прочистила горло, сосредоточившись на измерении следующей ампулы. Я выдохнула и швырнула пустой лоток на стол. Я прочла краткое описание утром, уже после того, как отвела Плака домой. Остальное — пока ждала, когда все подтянутся. Процесс Бенедикта, по сути, был термообработкой дросса, и именно эта простота меня нервировала.

— Ладно. Давай.

— Ох, если бы я мог, — прошептал Бенедикт, устанавливая первую ампулу в колющий прибор, чтобы вскрыть пломбу. Он был в перчатках, и мои голые руки вдруг заставили меня почувствовать себя неандертальцем.

— Процесс слишком простой, чтобы в нём был изъян, — сказал он. — Любой сможет это сделать. — Его взгляд метнулся ко мне. — Эм. Прости. Я имею в виду: если ты можешь удержать тепловой сдвиг первого класса, ты можешь сделать дросс инертным. Это похоже на то, как делают теневые кнопки, но устраняет расширенную структуру, которая притягивает тень. Собственно, оттуда и пришла идея. Антон очень помог на ранних этапах. Он пришёл к нам из индустрии теневых кнопок. Мы просто не понимали, как сделать дросс невкусным для тени, пока не обратили внимание на резы.

Теперь мне стало интересно, и я подошла ближе.

— Но резы притягивают тень.

— Ага, — не отрываясь от работы, сказал Бенедикт. — Потому что они переводят дросс в инертное состояние.

Я это знала и прислонилась к столу, гадая, к чему он клонит.

— Продолжай.

Лора вставила обратно в пенопласт второй, дважды измеренный флакон.

— Мы выяснили, что у инертного дросса молекулярная структура, более расширенная по сравнению с активным.

И тут я их потеряла.

— Притяжение тени зависит от плотности дросса, — добавила Лора, заметив моё замешательство. — Ладно. Вода расширяется, когда охлаждается. Как трубы, которые лопаются зимой.

Я не знала зиму от космических пришельцев, но кивнула. Кубики льда занимают больше места в форме, чем вода. Проверено.

— С дроссом то же самое, — продолжил Бенедикт. — Резы охлаждают и расширяют дросс, пока он не станет инертным. Тень распознаёт это естественно расширенное состояние. Мы выяснили, что, если охладить дросс, не меняя его плотность, тень его не трогает. Она не может понять, что он инертный.

Брови у меня поползли вверх — начало складываться.

— Нагрев до экстремальной температуры перед охлаждением сохраняет плотность? — спросила я. Его объяснение было куда понятнее тех заумных заметок, что он мне дал. Явно отрепетировал для спонсоров.

— Именно, — уверенно сказал Бенедикт.

А вот я была не так уверена.

— Откуда вы знаете, что он не притягивает тень? — спросила я.

Карандаш Лоры скрипнул, когда она писала на ампуле.

— Я прогоняю его через пулемер, чтобы проверить потенциальную активность, а Антон для надёжности проводит случайные образцы рядом с тенью.

— У вас тут есть тень? «Прямо на месте?» — спросила я, внезапно насторожившись.

— Антон сертифицирован для работы с ней, — сказал Бенедикт. — Он постоянно с тенью работает.

Никто не работает с тенью постоянно.

— Ладно, — сказала я и взглянула на безмолвный балкон. Только бы Антон не держал её у себя в кабинете.

Лора сдвинула защитные очки вверх по носу, укладывая D-2 в губчатую ячейку и доставая D-3.

— Сейчас мы делаем инертный дросс для четвёртой группы.

Взгляд Бенедикта был прикован к ампуле внутри его пси-поля.

— Процесс начинается с высвобождения отмеренного дросса, имитируя его рождение в конце заклинания.

— Та-да, — сказала Лора на мягком пудунк, когда Бенедикт вскрыл ампулу шипом.

Дросс вылился наружу — сверкающее искажение, закручивающееся так, что проявлялась форма поля Бенедикта.

— Пока слежу, — сказала я, и он нахмурился на мой сарказм.

— Быстрая термообработка, — сказал он, сосредоточившись, и дросс начал светиться, явно стремясь разорваться. — Затем немедленное охлаждение, чтобы зафиксировать его на месте.