С тех пор, как убил её, Расмус больше никогда не называл её матерью. Вообще-то старался не думать о ней вовсе, но если уж приходилось, то в мыслях называл её местоимением она. За пятнадцать лет он почти забыл её имя.

Имя, которое теперь резало его без ножа. Передавалось из уст в уста. Плескалось в скорби и сожалении.

Хельга назвала дочь в честь бабушки, заслуженной учительницы, всеобщей любимицы.

В честь Камиллы Магнуссен.

Если бы он не убил Камиллу Магнуссен, Камилла Йенсен сейчас была бы жива. Потому что тогда Расмус не сел бы в тюрьму, а женился на Хельге, и, наверное, они вообще бы здесь не жили, а если бы и жили, то не отпускали дочь на такие вечеринки. А если бы и отпускали, то Расмус приезжал бы за ней на своей машине, за ней и парочкой её друзей, чтобы Камилле было не так неловко. Они бы хихикали на заднем сиденье, пока проезжали сквозь лес, за которым лежал пляж, где Камиллу никогда бы не нашли мёртвой.

В тюрьме Расмус прочитал всю Библию. Дома у матери она лежала в верхнем ящике комода, но никогда не привлекала его. Многие говорили, что нашли там какие-то ответы, и Расмус тоже надеялся обнаружить что-нибудь для себя. И хотя для этого ему скорее следовало читать книги по семейной психологии или психиатрии, кое-что из Библии ему всё-таки запомнилось. Преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят; и будете ненавидимы всеми за имя Моё. Самое точное описание его жизни, за исключением того, ненавидели его за имя его матери, а не Бога.

Когда Магнуссен вышел на свободу, он был полон надежд. Хрупких, едва осязаемых, но всё-таки. Встреча с городом развеяла их. Расмус хотел ненавидеть их всех, особенно Урмаса Йенсена. Взрастить эту ненависть чёрной, как смоль, острой, как нож, и всадить ему в спину, как пятнадцать лет назад сделал его друг. Но Расмус уже не чувствовал ненависти, сколько ни старался. Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот ещё во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза.

Это могло бы кое-что значить. Прощение. Очищение. И значило бы, если бы не убийство Камиллы.

Расмус чувствовал гнев. Не пожирающий, разрушающий всё и всех вокруг, наполнявший его мать, выплёскивающийся из неё через край. Его гнев был страшнее. Опаснее. Он был тихим. Затаившимся. Выжидающим. Тем, что завладеет не только его душой, но его разумом, телом, поступками. Тем, что в какой-то момент превратится в импульс, уничтожающий жизнь, — и не только его.

Камилла мертва. Его дочь мертва. Какой-то отморозок лишил её жизни. Убил невинную девочку. И бросил её. Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Но речь шла не о себе. И гнев мифического Бога был пустым звуком по сравнению с гневом Расмуса. Он поглощал Магнуссена клеточку за клеточкой. На полицию, что до сих пор не нашла преступника. На журналистов, что сделали из трагедии сенсацию. На всех жителей, не распознавших среди них маньяка, закрывавших глаза на коттеджные вечеринки. На Урмаса, отпускавшего на них свою дочь. Расмус никогда бы её не отпустил. Но больше всего гнева предназначалось убийце.

Оставь Магнуссена с ним хоть на тридцать секунд — ему бы этого хватило.