— Принеси же мне наконец воды, тварь ты пассивная! — выплюнула она, хотя Расмус мог поклясться, что ни о какой воде речи не было до этой секунды. — Мать скорее сдохнет от жажды, чем ребёночек принесёт ей попить. Вырастила…

Расмус поставил на стол стакан с водой и снова вернулся к телефону. Был его день рождения, но они никогда его не отмечали. Хельга должна была позвонить и назначить встречу. У меня для тебя сюрприз, сказала она, и Расмус не мог усидеть на месте. Хельга сама по себе была потрясающим сюрпризом. Волшебным подарком.

Мать отпила маленький глоточек — и стоило из-за этого вопить, подумал Расмус, — и уставилась на него.

— Хватит сидеть и ждать звонка от этой Хельги, — рявкнула она. — Что за нелепость? Из-за какой-то дурацкой девчонки привязывать себя к телефону?

— Вообще-то я собираюсь на ней жениться, — выпалил Расмус раньше, чем понял: он действительно именно этого и хочет.

На мать это впечатления не произвело. Она задумчиво поводила пальцем по каёмке стакана с водой, которую так и не выпила. Зачем вообще было устраивать истерику, если вода оказалась не так уж и нужна?

Его пронзили не сами слова. Слова могли быть любыми, но невыносимее оказалось другое. То, как она их произнесла. С каким лицом. С какой интонацией. Совершенно не задумываясь. Потому что для неё это было нормально. Всю его жизнь. Для неё было нормально унижать своего единственного сына и тех, кого он любит. Обесценивать всё, что он делает, всё, что ему нравится. Загонять его обратно в свою тёмную нору каждый раз, когда он пытался выползти на свет. Раз за разом вдалбливать в него неуверенность и страх. Он никто. Он ничего не умеет. Он ничего не заслуживает. Всё, что ему дорого, должно быть растоптано.

Расмус всю жизнь терпел это, не зная, что может быть по-другому, или не желая это признавать. Но сейчас он отчётливо понял: это неправильно. То, что для его матери совершенно естественно, на самом деле дикость. Её взгляд, её презрительная усмешка, и главное — её уверенность в том, что так будет всегда. Что он снова смирится, а она опять победит, небрежно, само собой разумеется. Это читалось в её глазах, движении губ, в её ладонях, лодочкой сложенных на коленях. В её убеждённости, что ад, который она ему устраивает, сойдёт ей с рук. В том, что она сломала его, и он никогда не рискнёт высунуться из тюрьмы, в которой она его заточила.

Расмус знал, что она права. С этим было уже ничего не сделать. Но её уверенности, её безнаказанности, её ухмыляющейся естественности ещё можно было дать отпор. В первый и последний раз он сможет её удивить. И если пятнадцатью годами позже пожар в его душе будет разгораться медленно, тлеющими углями, то сейчас он вспыхнул в секунду. Потому что не мог больше таиться во тьме. Внутри Расмуса вдруг обнаружился целый океан бензина, и он не хотел тонуть в нём в одиночку.

— Да кому ты нужен, господи, — презрительно сказала она. — Никому, кроме меня, и в голову не придёт терпеть такое убожество. Мой вечный крест, высасывающий из меня жизнь. — Он встала и подошла к комоду. Выдвинула первый ящик и взяла ножницы.

Однажды в детстве она посреди ночи вдруг навалилась на Расмуса, прижала его к кровати и словно безумная обкромсала ему отросшие волосы. Наутро он пошёл в школу с торчащими рваными клочьями на голове, и после уроков, которые ему едва хватило сил вытерпеть, единственным его желанием было покончить с собой. Но, как всегда, не хватило смелости.

Сейчас Расмус был уже взрослым, и ножницы потребовались матери не для стрижки.

— Чтобы я больше не слышала о твоей шлюхе, — последнее слово она выплюнула, словно косточку от вишни. Потом перерезала телефонный провод. Тот был тонкий, поэтому поддался с одного щелчка ножницами, отрезав их дом мрака от внешнего мира, где ещё оставался свет. — Не вздумай ещё хоть раз с ней поговорить. Забудь свою Хельгу. И не зли меня, Расмус, — посмотрела на него мать. — Без меня ты никто. Ты и сам это знаешь, — сказала она и тем самым бросила в океан бензина горящую спичку.