Сфинкс сидел дома в темноте, не рискуя включать свет. Он думал об Осирисе и о том, что он для него сделал. Осирис для него. И он для Осириса. Этот многолетнее ожидание истощило его, но теперь всё должно было измениться. Не Сфинксу судить, правильно ли он поступил. Его мнение не имело значения. Он поучаствовал в том, что редко выпадает смертному, и ему хотелось бы рассказать об этом, показать миру, что такое возможно, поделиться своим необыкновенным опытом. Но он не мог. Ритуал отверзания уст, всегда вселявший в него какую-то тревожность, в его случае являл противоположность. Ему нельзя было об этом говорить; его уста были замкнуты, запечатаны тайной. Возможно, навсегда. Или пока Осирис не подаст ему какой-нибудь знак.

Может быть, они вообще никогда больше не увидятся.

В последующие дни он не раз вернётся к обдумыванию своих поступков, неизменно задаваясь вопросом: а был ли у него выбор?

И если был, в своём ли он уме, раз поступил так, а не иначе?

Через два дня после событий на пляже Сфинкс пройдёт мимо старушек-проповедниц, стоящих со своими брошюрками о Боге. Они никогда не навязывались, просто предоставляли возможность завести разговор и проникнуться темой. Сфинкс нередко встречал их, почти никогда не замечая, но в этот раз всё было по-другому. Он просто шёл мимо, когда его слух уловил одну из реплик говорящих между собой старушек. Сфинкс прошёл ещё несколько метров, прежде чем до него дошёл смысл сказанного. Но больше всего его поразила интонация.

— А Иисус? Взял на себя грехи наши…

Она говорила так, словно это был её сосед. Словно это было что-то само собой разумеющееся, обыденное, бытовая сценка из жизни. С интонацией, присущей скорее фразе типа А Кая-то? Выскочила замуж… или А мой-то? Поклеил новые обои…

Он не мог понять, как это возможно. Сфинкс никогда не осмелился бы сказать ничего подобного об Осирисе. Этот уровень почти что побратимства претил ему и, к счастью, был недостижим. Если так эволюционирует религия, а Осирис и Исида с младенцем Хором, это, несомненно, прообраз Бога и Божией матери, то к чёрту такую эволюцию. Сфинкс с этими старушками почитал одного и того же Бога, пусть в глазах других это и было бредом, только о настоящем почитании Сфинксу известно гораздо больше, чем им.

Особенно теперь.

Осирис не брал на себя его грехи. Даже наоборот, подтолкнул его за грань. Но сначала оттуда вытащил. Он был естественным и полным противоречий, как и весь мир. Осирис был живым, настоящим, а не картинкой распятого, поднесённой к губам. Осирису было много тысяч лет, и ничто этого не изменит. Как и не изменит верности ему Сфинкса.

Всё это значило только одно: он поступил правильно.

Сфинкс часто смотрел исторические передачи, трансляции из музеев. Однажды ему попался проект, рассказчиком в котором выступал известный петербургский египтолог. Передача была интересной, но больше всего Сфинксу запомнилась отдельная фраза. Когда в конце египтологу начали задавать вопросы, один из них — как стать египтологом — заставил рассказчика задуматься. Сфинкс ожидал услышать какую-нибудь научную ерунду, но ответ поразил его в самое сердце.

— Если говорить мировоззренчески, — сказал египтолог, — надо быть ненормальным.

С этим Сфинкс был согласен.