Всё произошло так быстро и так одновременно. Расмус лежал на асфальте рядом с Олафом, чувствовал медный запах его крови, разрезающий чистый морозный воздух, и осязал их страх — всех остальных, чей мирок только что треснул. Они пришли поглазеть на убийцу, а получили двоих. Буйное животное, вот кто он, только посмотрите. Большая ладонь давила ему на голову, руки завели за спину, защёлкнули на них наручники. Он всё это уже проходил. Ничего нового. Рывком поставили на ноги, затолкнули в машину. В окно прилетел камень, но стекло не шелохнулось. Камень нужно было кидать раньше, равнодушно подумал Расмус. Пятнадцать лет назад. Много камней. Столько, чтобы никогда уже не подняться.

Минуту назад они готовы были растерзать Олафа. Он даже не знал, как его зовут, пока рядом кто-то не прошипел — это точно Олаф, Марта его довела. Имена были ему не знакомы, но знакома была ярость, с которой это было сказано. Ярость, плещущаяся в их глазах. Прикрытая пеленой презрения. Впервые с тех пор, как он вернулся, Расмус мог стоять рядом с людьми и не чувствовать эти взгляды на себе. Олаф, Олаф, Олаф, вот что занимало их недалёкие умы, их подгнившие сердца, дырявые души. Не то, что он сделал. Не то, что случилось с Камиллой. Некоторые достали телефоны и снимали, как их соседа, друга, знакомого ведут к полицейской машине в связи с расследованием убийства. Когда в дело вступит Расмус, видео станут будущими хитами.

Он просто шёл в магазин, когда увидел полицейскую машину, въезжающую в город. Минутой раньше или позже — и Расмуса бы здесь не было, а Олаф Петерсен был бы жив. Но всё случилось именно так, как должно было: Магнуссену, как и всем остальным жителям, было ясно, что полиция снова навестила их в связи с убийством Камиллы. Но в отличие от Расмуса, остальные жители не носили с собой нож. Он брал его с собой последние несколько дней, отчётливо понимая: доверять никому нельзя. Нельзя оказаться беззащитным.

Но он всё-таки оказался. Кровоточащая тьма не спрашивала Магнуссена — просто дала импульс действовать. Наконец-то арест, билось у него в голове, застилало глаза, направляло руку. Это ведь арест? Но не было времени обдумывать, нужно было решаться.

А решимости у Расмуса теперь было не занимать.