— Уиллард? — зову я, снимая капюшон.

Свечи разных форм и размеров, расставленные по всей комнате, освещают уютную лавку. На старом дряхлом кресле в беспорядке громоздятся книги, а на полу рядом стоит ведро, в которое капает вода с потолка. Полки на каменных стенах заставлены бутылочками причудливых форм. В каких-то стаканах налито наполовину, в других остались лишь капли. Я отвожу глаза от банок, в которых плавают части животных. В воздухе висит смесь запахов затхлости и дыма.

— Уиллард? — зову я снова. Сделав несколько шагов, я замираю, не желая идти дальше, если его нет.

— Иду, иду! — доносится из угла. Уиллард пятится из-за занавески комнаты, которую называет своим кабинетом. Когда он поворачивается ко мне, на его лице расплывается кривоватая улыбка. Глаза светятся добротой в глубоких морщинах. Плечи сутулятся сильнее обычного, руки заняты стопкой книг. Прежде чем я успеваю его отчитать, его колени подкашиваются от веса.

Я бросаюсь вперед, подхватывая его, пока он не рухнул лицом вниз. Несколько книг с грохотом падают на пол.

Я собираю их и с хмурым видом складываю на стол. — Уиллард, разве я не говорила тебе не таскать столько в одиночку?

Уиллард одаряет меня благодарной улыбкой. — Ох, Катерина! Я не видел тебя неделю. Уже начал беспокоиться.

— Я заходила вчера, но дверь была заперта. Ты что, не слышал Карникс?

— А, ну да. Да. — Он мизинцем ковыряет в ухе. — Прости, должно быть, не слышал, как ты стучала.

Будь это кто-то другой, я бы рассердилась. Я могла погибнуть. Но я верю ему — годы не пощадили его слух. Если бы он меня услышал, то впустил бы не раздумывая.

Я примирительно похлопываю его по плечу. — Слушай, я заходила вчера, потому что рыба то ли поумнела, то ли её вылавливает кто-то другой. Я хотела спросить, нельзя ли получить хоть немного лекарств сейчас? Хотя бы на пару дней.

— Катерина, я не могу…

— Я заплачу вдвойне.

— Катерина, — он вздыхает. — Ты же знаешь, для тебя я бы сделал что угодно. Но не могу. Сначала я должен получить припасы у совета. А у самого меня почти ничего не осталось.

Сердце ухает вниз. Значит, выбора нет.

— У меня есть кое-что еще, — шепчу я, достаю камень и протягиваю ему.

Уиллард резко втягивает воздух и делает шаг назад, прикрыв ладонью открытый рот.

Я вздрагиваю от такой реакции и быстро перевожу взгляд на камень, проверяя, не достала ли я случайно чью-то отрубленную голову.

— Где ты это взяла? — голос его натянулся, как струна.

Я подаюсь вперед, предлагая ему рассмотреть находку.

Он колеблется. Осторожно берет у меня камень и изучает поверхность, едва касаясь её пальцами.

— Я нашла его…

Он с силой впихивает камень мне в грудь, так что у меня перехватывает дыхание.

— Неважно! Не отвечай, — его рука дрожит, он указывает на дверь. — Немедленно верни его на место. Никому не говори. Никому не показывай.

— Уиллард…

Он яростно качает головой, плотно сжав губы; глаза дикие. Если раньше мне казалось, что Уиллард бледен, то теперь он стал просто мертвенно-серым.

— Уходи! — голос его дрожит так же сильно, как и руки.

Сердце колотит в ушах, я застываю на месте. И что мне делать?

— Я сказал — уходи, Катерина, — процеживает он сквозь зубы.

Ошеломленная его непривычно суровым тоном, я пячусь и выхожу из лавки. За мгновение до того, как дверь захлопывается, до меня доносится его шепот:

— Тебе не следовало мне это показывать.

Глава 4. В ЛОВУШКЕ

Мысли мечутся в голове с каждым шагом, приближающим меня к дому. Шум оживленной главной улицы сменяется тишиной, как только я покидаю Пэдмур. Безмолвие запирает меня наедине с собственными думами. Я то и дело прокручиваю в памяти резкий тон Уилларда. Может, он был пьян? Может, ошибся?

Или ошиблась я, и всё это — паршивая затея.

Но Уиллард велел мне вернуть камень туда, где я его нашла, а я уже слишком далеко от Пэдмура, чтобы идти с докладом в совет. К тому же, если это не камень, то что драконье яйцо забыло в наших краях?

Может, это какой-то редкий речной голыш, и Уиллард решил, что я украла его от отчаяния? И теперь хочет, чтобы я его вернула, пока никто не хватился? В уединении холмов, припорошенных травой, я заглядываю в свою сумку. Потрясающий черный камень блестит; мои пальцы тянутся к нему, словно я околдована и обязана коснуться его…

Я резко отдергиваю руку и захлопываю сумку, бросив взгляд через плечо на далекий силуэт Пэдмура.

Доложу совету завтра.

А пока подготовлю новую ловушку для рыбы. Как только прихожу домой, ныряю в наш уличный сарай за материалами. Мой взгляд задерживается на пыльном луке матери, висящем на стене.

Если бы только навыки стрельбы передавались по наследству.

Будь это так, я была бы достаточно талантлива, чтобы служить лучницей в армии. Как моя мать. Может, даже хватило бы мастерства стать лучницей самого короля. Одной только платы хватило бы и на лекарства, и на еду. Я провожу кончиком пальца по тетиве — на коже остается слой пыли. Всё, что мне нужно, это время на практику.

Но время — это роскошь, которой у меня нет.

Я собираю материалы и весь остаток дня провожу дома, сгибая и сплетая прутья. К тому времени, как я заканчиваю, солнце уже садится. Пальцы в мозолях, желудок ревет от голода. Я даже отчасти рада, что мать ни разу не подала голоса с тех пор, как я вернулась.

Ловушка еще не готова настолько, чтобы можно было рассчитывать на успех. Я валюсь на стул, кусаю губу и в порыве разочарования отодвигаю плетенку на край стола. Свет свечи бросает пляшущие тени на противоположную стену. Я молча наблюдаю за ними, надеясь на какой-то знак или ответ. Но ничего не приходит. Вместо этого я перевожу взгляд туда, где мать на прошлой неделе исцарапала стену.

Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они просто зарыты в могиле. Секреты не умирают, они про…

Снова, и снова, и снова. Четвертая строчка обрывается на полуслове — там, где я её остановила. Я начала прятать все острые предметы, боясь, что однажды она направит их на себя.

Или… на меня.

Откинувшись на спинку стула, я закидываю ноги на сиденье напротив. То самое, на котором она сидела раньше. Что угодно бы отдала, чтобы она снова оказалась в этом кресле. Вообще что угодно, лишь бы вернуть прежнюю мать.

Наверное, если это действительно драконье яйцо, я просто прикинусь дурочкой. Помешательство от недоедания… может, психическая болезнь матери передается генетически?

Со вздохом я поднимаюсь на ноги. Нет смысла гадать. Займусь этим завтра.

Я задуваю свечи и закрываю все окна. К тому времени, как я на цыпочках возвращаюсь в свою комнату и валюсь на кровать, усталость окончательно смыкает веки. Я смотрю в потолок, на косые деревянные балки над головой.

Они связывают меня с лесом. С отцом и братом. В лесу я чувствую себя такой маленькой, а свои проблемы — такими ничтожными в сравнении с ним. И тогда кажется, что всё это по-настоящему не имеет значения. Умру ли я завтра. Или послезавтра. По крайней мере, я больше не буду мучиться.

Потому что я не создана для этого. Хотела бы я поменяться местами с братом или отцом. Уж они бы нашли выход. Они бы заботились о матери лучше, чем я. Интересно, было бы им так же стыдно за меня, как мне самой за себя? Ведь в конечном счете я ни на что не годна. Бесполезна. Беспомощна.

Глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон.

Резкий скрип и грохот вырывают меня из забытья. Я распахиваю глаза и вижу над собой балки, залитые оранжевым светом. Не понимаю, утро ли сейчас и как я умудрилась проспать так долго.

— Катерина! — кричит мать.

Я вскакиваю с постели, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. На меня накатывает волна удушливого жара. Языки пламени лижут стену и комод у двери, всё трещит от неистового зноя.

— Мама! — я бегу к двери. Снаружи раздается еще один громкий треск, и пол содрогается под ногами. Я поспешно хватаюсь за дверную ручку — раскаленный металл обжигает ладонь. Я резко отдергиваю руку. Схватив плащ, оставленный на краю кровати, я оборачиваю ткань вокруг кисти, поворачиваю ручку и толкаю дверь. Она приоткрывается лишь на несколько дюймов. С третьей попытки я тараню дерево плечом; руку пронзает боль. Дверь всё равно не поддается. Дыхание становится прерывистым от усилий и дыма, забивающего нос.

В узкой щели между дверью и косяком мелькают знакомые голубые глаза. Мать лихорадочно проталкивает какую-то сумку в проем; её ловкие пальцы сантиметр за сантиметром втискивают вещмешок внутрь. — Забирай!

Я хватаю сумку и тяну на себя, пока давление не ослабевает и она не выскальзывает на волю. Струйки пота текут по шее и спине. Взгляд мечется к огню — пламя уже в паре футов и ползет к потолку. Густой дым проникает в легкие, щекоча горло. Я снова бьюсь в дверь, отчаянно пытаясь добраться до матери, но тяжелое дерево едва шевелится. Дыхание учащается от нахлынувшего осознания: я в ловушке.

— Слушай меня! — кричит мать, перекрывая рев пламени. — Найди Коула и отвези её обратно в Земли драконов. Тебе здесь небезопасно. Не возвращайся. Не доверяй никому!

— Её? О чем ты говоришь? — Кашель перехватывает дыхание, смесь жара и дыма жжет в груди. — Встретимся у выхода. Ты можешь пробраться к входной двери?

Она качает головой; её глаза мягкие и подернуты влагой. Несмотря на слезы, в них нет того остекленевшего взгляда, к которому я привыкла. На самом деле всё её поведение изменилось — она в здравом уме, какой не была с тех пор, как погиб мой брат. — Я так сильно тебя люблю, Кит.

Сердце падает в бездну. Она не называла меня этим прозвищем с самого детства. С тех пор, как заболела. С рычанием я снова влетаю плечом в дверь, но тело сотрясает очередной приступ кашля. Глаза жжет от дыма, заполнившего комнату.

— Остановись! — Мать просовывает руку в щель и касается моей щеки. — Если не уйдешь сейчас, ты труп.

Нежность этого жеста и ясность в её взгляде парализуют меня.

В другой комнате что-то рушится. Она резко оглядывается через плечо, затем снова поворачивается ко мне: — Уходи. Сейчас же!

Комод слева от меня разваливается, кренясь в мою сторону. Я отскакиваю, уворачиваясь в последний момент. Когда я снова заглядываю в щель, где мгновение назад была мама — её уже нет.

Я пячусь, кое-как натягиваю сапоги, не завязывая шнурки, и закидываю её сумку на плечо. Мой собственный вещмешок валяется на полу у кровати, клапан открыт, а камня внутри нет. В панике я озираю комнату, пока пламя подбирается всё ближе. Краем глаза замечаю, как оранжевый свет отражается от темной блестящей поверхности, выглядывающей из-под края кровати. Я тянусь к камню, но его поверхность обжигает кончики пальцев. Вскрикнув, я отдергиваю руку.

Камень, я понимаю, больше не цел — он развалился на куски. Будто его разбили, как куриное яйцо.

Я опускаюсь на колени и, щурясь сквозь тьму и дым, пытаюсь рассмотреть, что там. Пара отражающих сфер сверкает в ответ в свете пляшущих языков пламени. Прежде чем я успеваю осознать, что передо мной, сферы моргают и бросаются ко мне. Маленькое темное существо взбирается по моей руке и запрыгивает на спину, пока я корчусь от неожиданности. Любые сомнения в том, что это был «речной камень», развеиваются в прах.

Не успеваю я сбросить тварь со спины, как очередной громкий скрежет приковывает мой взгляд к потолку. Над головой вопят деревянные балки, охваченные огнем. Одна из них поддается, рушится вниз и врезается в стену рядом с окном, вдребезги разбивая стекло.

Окно.

Я ныряю в его зияющий зев и приземляюсь лицом в грязь. Существо прыгает с моей спины и исчезает в ночных тенях. Я заставляю себя подняться на ноги, с трудом удерживая равновесие, когда очередной приступ кашля перехватывает дыхание. Обегаю дом, и кожа покрывается мурашками при виде яростного инферно, уничтожающего нашу маленькую хижину. Единственный дом, который я когда-либо знала. Стены проседают внутрь, части крыши обваливаются, и ослепительная вспышка пульсирует в ночи. Я бросаюсь к входной двери, но её заклинило.

— Мама! — я бью кулаками по дереву, отчаянно пытаясь открыть его. Готова отдать всё на свете, лишь бы добраться до неё. Я должна.

Я должна её спасти.

Балансируя на одной ноге, я замахиваюсь и со всей силы бью пяткой в дверь. Раз. Два.

Паника тянет на дно, как тяжелый камень в животе — ничего не выходит.

Я кидаюсь к окну её комнаты, но стены стонут, и стекло взрывается. Из огня вылетают раскаленные угли, хлеща меня по лицу. Я прячу голову в изгибе локтя, когда по земле проходит сокрушительная дрожь. Прежде чем я успеваю среагировать, стены нашего дома текут, точно жидкость, и рушатся.

Волна дыма несется на меня. Потеряв последнюю надежду спасти маму или наш дом, я наконец разворачиваюсь и бегу к лесу. Ветер проносится мимо, холодя покрытую потом кожу; по телу бегут мурашки.

Я не замедляюсь, пока не достигаю леса.

Грудь вздымается, дыхание срывается. Я падаю на колени, заходясь хриплым кашлем. Не могу остановиться, пока не начинаю задыхаться. Сердце колотит, тело дрожит с каждым мучительным глотком воздуха, который я втягиваю в легкие.

Я осмеливаюсь бросить взгляд назад на хижину, мысленно умоляя силуэт матери выйти из дверей и спастись от пламени, тянущегося к ночному небу.

Громкий треск раскалывает ночь, искры взмывают в воздух. Последние остатки надежды умирают в груди, когда то, что осталось от нашего дома, окончательно проваливается внутрь.

Тихое оцепенение накатывает на меня, прерываемое лишь эхом маминого голоса в голове. Я не выдерживаю. И рыдаю.

В груди тяжело и пусто одновременно. Острая, первобытная боль, какой я еще никогда не знала, раздирает каждую частичку моей души.

Мир кружится перед глазами, и я падаю на лесную подстилку. Глухая боль отдается в черепе от удара о землю. Звезды мерцают в поле зрения, прежде чем всё чернеет, и голос матери снова звучит в моей голове.