Купидон — латинское имя Эроса.

Эрос — мой лучший друг. Парню двадцать шесть лет, он невысокого роста, с очень светлыми волосами и лицом пятнадцатилетнего подростка. Дерзкий и чересчур прямой, он один из тех людей, кому я доверяю больше всего на свете.

Помимо этого, он еще и сотрудник моих родителей. Из тех особенных сотрудников, что отказались от имен, данных при рождении, и решили стать частью грандиозного шоу, которое Кронос Лайвли ставит на этом острове.

Эрос должен был стать частью семьи. Его тоже нашли в приюте и подвергли испытанию в Лабиринте Минотавра — игре, которая помогает родителям понять, того ли ребенка они усыновляют.

Он вошел в лабиринт и дошел лишь до половины, после чего сбежал обратно, отказавшись от игры. Мой отец всё равно был впечатлен и предложил ему работу на Олимпе. Так происходит с теми, кто не прошел испытание лабиринтом, но всё же продемонстрировал зачатки интеллекта. И, прежде всего, с теми, кто выжил.

Я, Гермес и Эрос провели вместе много летних сезонов и пережили немало пьянок в этом клубе. Эрос — второй кровный брат, которого у меня не было, и я уверена, что для Герма он значит то же самое.

Эрос обнимает меня за плечи и целует в лоб, с силой вжимая губы в мою кожу — просто чтобы позлить.

— А вот и они, сегодняшние неудачники, — бормочет он, изучая людей в очереди у входа в приватную зону.

Его глаза блестят. Я всегда думала, что именно таким сыном мой отец гордился бы больше всего. Эрос живет ради того, чтобы видеть, как люди унижаются, и еще больше он обожает смеяться им в лицо, когда это происходит.

— Скольких примешь сегодня? — продолжает он.

— Минимум, установленный отцом. Пятерых. Я хочу сегодня развлечься и потанцевать в зале.

Он задумчиво кивает. — Я постараюсь выбрать самых худших, так будет веселее. — Его рука непроизвольно тянется к подкладке пиджака, где в потайном кармане спрятан нож.

— Дай мне пару минут, выпью разогревочный коктейль и вернусь, — предупреждаю я его.

Он рассеянно кивает, слишком занятый тем, что кружит вокруг клиентов, словно лев, изучающий добычу.

Я спешу к барной стойке, и, несмотря на толпу людей, ждущих свои заказы, Имерос, бармен «Сада наслаждений», мгновенно замечает меня и жестом велит всем расступиться.

В греческой мифологии Афродита была не единственной богиней, связанной с любовью. Имерос входит в младшую группу божеств, называемых «Эротами», и он воплощает безумное сексуальное желание, сопутствующее любви.

— Добрый вечер, шефиня, — приветствует Имерос, ослепительно улыбаясь. Его темная кожа лоснится от масла, а черные глаза подведены ярко-синим кайалом. — Как всё прошло? Где тот таинственный тип, с которым ты сегодня приехала, если верить слухам?

Он начинает готовить мой напиток, даже не глядя на то, что делает — настолько привык к моему обычному заказу: смесь персиковой водки и малинового сока. Это мой фаворит и мой персональный коктейль. Он носит моё имя: «Афродити».

— А, точно. Мой бодигард, — ворчу я. — Ну, знаешь, из-за этих убийств. Кронос Лайвли решил, что мне нужен цепной пес.

Имерос многозначительно ухмыляется. — Говорят, он просто загляденье. Где он? Познакомишь?

Я так и знала, что слухи о Тимосе разлетятся мгновенно. И точно так же знала, что никто не воспримет это всерьез, никто не станет беспокоиться об убийце, рыщущем по моему заведению.

Я осушаю бокал, который Имерос поставил передо мной, будто это бутылка воды после дня в пустыне, и стучу дном по стойке.

— Наверное, сидит в приватной зоне и проверяет, не слишком ли много в комнате углекислого газа. — Прежде чем он успевает ответить, я прощаюсь: — Увидимся позже.

Я протягиваю ему десятидолларовую купюру и быстро ухожу. Хоть я и владелица клуба, я всегда плачу своим сотрудникам и настаиваю, чтобы они клали деньги себе в карман как чаевые, а не в кассу.

Эроса снаружи уже нет, так что я делаю вывод: он уже нашел первого клиента и ушел вперед готовить зал. Я глубоко вздыхаю, кожей чувствуя взгляды тех, кто ждет в очереди, и вхожу в приватную зону.

Комната погружена в полумрак, и темнота дает мне еще несколько секунд, чтобы войти в образ чувственной Афродиты, чья единственная цель — очаровывать людей и заставлять их желать обладания ею.

Я встаю спиной к креслу, в котором сидит первый клиент. Щелкаю пальцами — это наш условный знак с Эросом, — и загораются огни. Это световые ленты, установленные по всему периметру комнаты: по полу и потолку.

Я поднимаю руки и убираю волосы со спины, чтобы продемонстрировать глубокий вырез платья.

— Добро пожаловать, — приветствую я незнакомца. — Это твои пять минут в Саду наслаждений. Правила просты: смотреть можно, трогать нельзя. Если дотронешься — тебе отрубят безымянный палец на левой руке.

Я повторяю заученную мантру спокойным и мягким тоном, потому что она должна звучать как ласка, а не как угроза. Мужчины и женщины, которые входят в эту комнату и решаются на игру, в девяноста девяти процентах случаев — тупые изменщики, неспособные контролировать свои сексуальные позывы и физическое влечение.

Ампутация именно этого пальца связана с традицией, согласно которой на левом безымянном пальце носят обручальное или помолвочное кольцо. Считается, что этот обычай пошел от верования древних римлян, убежденных в существовании вены, соединяющей сердце напрямую с безымянным пальцем левой руки.

Я провожу ладонями по бедрам и слегка приподнимаю юбку, тут же её опуская. Обычно многого не требуется, чтобы свести их с ума; они пытаются коснуться тебя уже через несколько секунд. Пару слов шепотом, смешок, платье, сдвинувшееся на пару сантиметров — и они у твоих ног.

Олимп — это место порока. Здесь алкоголь льется рекой, наркотики едят как конфеты, а деньги пускают на ветер так же легко, как и моральные тормоза.

Те, кто посещает его, об этом не распространяются. Это путешествие почти всегда остается тайной. А те, кто уезжает, обязаны не говорить о нем ни слова.

— Какого хрена всё это значит? — рявкает глубокий голос Тимоса.

Проблема в том, что голос доносится не с дивана у стены, где я оставила его перед тем, как уйти за коктейлем.

Я резко оборачиваюсь и чуть не теряю равновесие на своих умопомрачительных каблуках.

Тимос сидит в кресле, где должен быть клиент.

Тимос. Не один из тех людей, что ждут там снаружи.

Тимос с выражением лица, в котором ярость смешана с шоком.

— Какого черта ты там делаешь? — визжу я.

— Поверь, Афродита, я и сам задаюсь этим вопросом с тех пор, как тот мелкий в розовом заставил меня сюда сесть.

Еще один голос раздается из неосвещенной зоны: — Эй, во мне метр пятьдесят пять. Абсолютно нормально.

Тимос встает, собираясь ответить, и я, уже предвидя начало перепалки, встреваю между ними: — Эрос, включи весь свет, пожалуйста. Немедленно. Произошла ошибка.

Он подчиняется, и в одно мгновение комната освещается полностью. Эрос подходит к Тимосу, впрочем, сохраняя безопасную дистанцию, учитывая габариты последнего и его настроение, опасно стремящееся к ярости.

Я делаю то же самое, чувствуя себя не в своей тарелке. — Почему здесь Тимос?

— Разве не он первый клиент?

— Разумеется, нет! Он мой телохранитель.

Эрос таращит глаза, бледнея. Он несколько раз сканирует Тимоса с головы до ног. — Когда я зашел, увидел его на диване и подумал, что ты сама выбрала первого клиента. Поэтому велел ему пересесть в кресло. Видимо, я неправильно понял…

Бессмысленно продолжать этот спор. Я отмахиваюсь небрежным жестом руки. — Иди ищи настоящего клиента. Но дай мне пару минут.

Эрос бормочет «сию секунду» и проскальзывает мимо нас. Подойдя к двери, он оборачивается к Тимосу: — Метр пятьдесят пять — это вообще-то не так уж мало! — заявляет он.

Я незаметно улыбаюсь, но когда остаюсь наедине с Тимосом, смущение становится еще сильнее. Не то чтобы я сделала что-то из ряда вон, но я надеялась оставить его за бортом своих игр.

Он стоит ко мне спиной, упершись руками в бока и опустив голову. — Это и есть твоя работа в клубе? — спрашивает он тихо, чеканя каждое слово. — Танцуешь для незнакомцев, которые платят за твое тело?

Уж чего я точно не ожидала, так это расспросов. — Нет, — парирую я. — Это называется «Пять минут в Саду наслаждений». Я ни для кого не танцую. Я просто провоцирую — парой ласковых слов и движений. Это всегда люди в отношениях, кто-то с детьми, кто-то нет. Это проверка их верности. Если они пытаются распустить руки, Эрос отрубает им безымянный палец, и они проигрывают. Любовь Афродиты — это не только страсть и желание, но и верность.

То, что греческая богиня постоянно изменяла своему мужу Гефесту — деталь несущественная. Я не хочу признавать в ней эту черту и, наоборот, всегда её презирала.

Тимос поворачивается и замирает напротив меня; его темные глаза, пригвожденные ко мне, жгут так, будто способны меня испепелить.

— А если им всё-таки удастся до тебя дотронуться? — спрашивает он.

— Почти никому это не удавалось. Это были лишь мимолетные контакты, едва ощутимые. Эрос реагирует мгновенно, иначе отец обошелся бы с ним точно так же.

— Твой отец очень тебя бережет, — бормочет он. Делает шаг вперед. — Зачем ему продавать тело своей дочери таким образом?

Я прикусываю губу, колеблясь: ответить ему правду или сказать, что это не его дело, уйдя в глухую оборону.

— Потому что… — я вздыхаю. — Для него я всего лишь красивое тело и лицо. Ничего больше. И точно так же, как он использует интеллект моих братьев в других игровых залах, он эксплуатирует и то, что могу предложить я. В данном случае — совсем иные вещи: красоту, обаяние и мое умение соблазнять.

Боже, произносить это вслух само по себе унизительно. Говорить это вслух Тимосу — еще хуже.

Его осуждающее выражение лица заставляет кровь закипать в венах. Я знаю, что он меня судит. И у него нет на это права. Прежде всего потому, что не я выбрала эти игры, а мой отец.

Если я не явлюсь на работу, он узнает. А Кронос Лайвли не славится доброй реакцией на проступки своих детей.

Мне тоже не в радость, что мои игры — это сплошной соблазн и похоть, в то время как игры братьев — это либо головоломки для ума, либо опасные вызовы. Но что я могу с этим поделать?

— Тебе это нравится? — спрашивает он после долгого молчания. — Ты получаешь удовольствие?

— Да.

Иногда. Не всегда. Почти никогда. Никогда.

Тимос внимательно меня изучает, и на мгновение я пугаюсь, что он раскусил мою ложь. Он делает шаг ко мне и кивает на дверь приватной зоны за своей спиной.

— Я могу их вышвырнуть. Всех до одного.

— Они оплатили вход. Я не могу. Отец разозлится. К тому же есть правило: я должна сыграть минимум с пятью клиентами за ночь. Сто пятьдесят тысяч долларов чистой прибыли — и я смогу уйти.

Снаружи, сквозь приглушенную музыку, я слышу крики Эроса. Должно быть, он выбрал первого клиента, и через несколько секунд этот разговор будет окончен. К счастью.

Тимос бросает взгляд на дверь; внезапно он кажется напряженным. — Теперь за тобой присматривают еще две пары глаз. Никто не посмеет даже «мимолетно» тебя коснуться, — обещает он, цитируя мои же слова.

Он уже собирается вернуться к дивану, когда я протягиваю руку и обхватываю его запястье. Это сильнее меня: я из тех людей, у которых нет проблем с физическим контактом. Напротив, я всегда его ищу.

Тимос вздрагивает и застывает как мраморная глыба.

— Я не хочу, чтобы ты был здесь, пока я работаю, — шепчу я. — Останься снаружи.

— И речи быть не может. — Он резко дергает рукой и высвобождается.

Я снова хватаю его, и Тимос оборачивается, в ярости.

— Я сказала: я не хочу тебя здесь видеть. Это не продлится и получаса. Со мной ничего не случится. Со мной Эрос.

Тимос издает невеселый смешок, полный сарказма. — Утешительно. Теперь, когда я знаю, что с тобой этот садовый гном, мне гораздо спокойнее, Афродита.

— Хватит так о нём говорить!

Я убираю руку с его предплечья и делаю последнее, что когда-либо надеялась сделать: упираюсь ладонью в его грудь и толкаю.

По задумке это должна была быть сцена, полная пафоса, где я прогоняю его и напоминаю, что он — мой подчиненный, а здесь командую я. На деле же всё выходит жалко. Я не могу сдвинуть Тимоса ни на миллиметр.

Он опускает взгляд на мою руку, которая всё еще лежит на нём — живое напоминание о моем позорном фиаско.

Когда он снова смотрит на меня, уголок его губ приподнят. — Ты закончила?

Я отхожу и начинаю бесцельно мерить комнату шагами, пытаясь унять вспышку гнева, прошивающую тело.

Я не хочу, чтобы Тимос на это смотрел. Не хочу, чтобы он меня видел.

Я и братьев своих здесь никогда видеть не хотела. Гермес был тут один раз — и ушел, не сказав ни слова, в самый разгар игры со вторым клиентом. Знаю, он не хотел ничего плохого, но я почувствовала себя… дефектной. Униженной. Жалкой.

Особенно когда он попытался убедить отца изменить правила игры, и Кронос «наградил» его сочным фингалом под глазом.

— Афродита.

— Чего тебе еще?! — кричу я ему в лицо.

Он отшатывается, пораженный моей внезапной агрессией. Садится на диван. — Обещаю, что не буду смотреть на тебя, — бормочет он. — Буду смотреть только на того, кто сидит там, в кресле, чтобы не пропустить ни малейшего движения в сторону твоего тела. Я ни на секунду не задержу на тебе взгляд.

Мое сердце пропускает удар от внезапного облегчения, которое приносят его слова.

— Ладно.

И я знаю, что он сдержит обещание. Знаю, потому что с тех пор, как я сняла атласный халат и осталась в этом коротком платьице, он смотрел мне только в глаза.

Эрос возвращается с первым клиентом.

Парень кажется моим ровесником, может, чуть младше — из тех, что выглядят «хорошими мальчиками», уважительными и воспитанными. Роль Эроса заключается не только в надзоре и наказаниях, но и в том, чтобы сюда не попадали люди слишком преклонного возраста или со странными идеями в голове.