— Что ты будешь делать теперь? Плакать? Умолять меня сохранить тебе жизнь? Даю тебе минуту. Последнюю минуту жизни. Выбирай с умом, на что её потратить.

Протестовать бесполезно. Бесполезно возражать или взывать к морали, которой у него, очевидно, нет. Ему плевать на меня, и всегда было плевать. Я не могу изменить последнюю страницу этой истории, но я могу решить, как к ней подойти.

Вскидываю подбородок, пытаясь собрать всю волю в кулак. Нужно восстановить силы. — Нет, я не буду плакать. И не буду умолять. Я не умоляю. Я не плачу. И, самое главное, я не та дура, которой все меня считают!

Я борюсь.

Полагаюсь на свою рабочую руку, правую, и вкладываю в неё последние крохи сил. Замахиваюсь и наношу удар локтем в пах, попадая точно в цель.

Тимос стонет и отшатывается назад, ослабляя хватку. Одно усилие… и мне удается вырваться.

Но я падаю вперед. Ноги меня не держат. А руки будто погружаются в траву, словно это зыбучие пески. Проклинаю всё на свете, пытаясь выбраться и обрести устойчивость.

— Зря ты это сделала, — шипит Тимос за моей спиной.

Он тоже на земле, руки на паху, а его голубые глаза налиты яростью.

Я часто моргаю.

Голубые?

У Тимоса карие глаза.

Я снова моргаю. Теперь они белые. Повторяю действие — цвет меняется в третий раз, становясь черным.

Его лицо начинает двоиться, каждая деталь расплывается. Чем дольше я смотрю, тем меньше он кажется собой.

Стены лабиринта вокруг меня приходят в движение. Живая изгородь тянется ввысь — так высоко, что, кажется, касается луны. Это невозможно. Это нереально.

— Афродита… — нараспев произносит Тимос, или кто бы это ни был.

Теперь, когда я вглядываюсь, он вроде бы похож на него, и в то же время — совсем нет.

У меня галлюцинации. Я выпила бокал с наркотиком. Не знаю, радоваться этому или отчаиваться. Сколько времени у меня осталось? И кто этот человек передо мной?

Я отступаю назад и вскакиваю на ноги, благодарная за открытие: Тимос не предатель. Начинаю бежать не оглядываясь, надеясь, что незнакомец за мной не последует.

Земля под босыми ногами дрожит, вызывая такое головокружение, что меня едва не рвет. Врезаюсь в изгородь; ветки царапают лицо, цепляясь за волосы. Почва под ногами замирает, но кажется, будто она наклоняется вниз.

Это просто галлюцинация. Это не по-настоящему.

Я должна идти дальше.

Ничего из этого нет в реальности.

Вырываю волосы из веток и снова пускаюсь в бег.

— Афродита, — зовет кто-то за спиной. — Иди сюда, Афродита, дай мне срезать это милое личико. Тогда люди перестанут говорить, что ты «просто красивая»!

Стискиваю зубы, чтобы не разрыдаться. Сворачиваю налево и соскальзываю на другую изгородь, обдирая руку. Адреналин хлещет по венам с такой силой, что я больше не чувствую усталости от бега.

Я хочу убраться отсюда. Хочу выйти. Хочу спасти людей в лабиринте.

— Аффи!

Я замираю. В конце дорожки, перед поворотом направо, стоит мой брат. Гермес. Его светлые кудри кажутся темной массой, но они отчетливо видны. Единственное, что я могу опознать.

Я очертя голову бросаюсь в его объятия.

— Герм! Боже, ты нашел меня! — Я почти плачу.

— Нашел, да. Где тебя, черт возьми, носило? Почему ты пошла в лабиринт одна?

— Меня обманули, — выпаливаю я, слова накладываются одно на другое. — Нам нужно добраться до остальных…

— Прежде чем они всё подожгут, да, — решительно заключает он. Берет меня за руку. — Пошли, я знаю дорогу.

Я уже собираюсь последовать за ним, когда вспоминаю его фразу. Прежде чем они всё подожгут. Я упираюсь, и брат оборачивается, в недоумении.

— Откуда ты знаешь про пожар?

Сначала он выглядит сбитым с толку, но тут же бросает игру, и его губы растягиваются в злобном оскале. — На этот раз я тебе подыграл. Видимо, ты не так глупа.

Его лицо тоже двоится, превращаясь в мешанину теней и форм, которые я не могу собрать воедино.

Когда он, устав ждать, пытается схватить меня, я понимаю, что к физической силе взывать бесполезно. Её не осталось. И в этот худший момент, несмотря на удушливую жару, страх и окружающие предметы, которые, кажется, теряют телесность, я воскрешаю в памяти воспоминание.

Все те разы, когда я подсматривала за тренировками Хайдеса, Афины и Аполлона с их инструкторами. Теми, в которых я тоже хотела участвовать, но во время которых мне приходилось прятаться, пока кто-то не приходил искать меня по приказу отца.

Mira alla gola. Целься в горло. Резкий удар ребром ладони.

Я вытягиваю руку и бью брата в районе кадыка. Он издает сдавленный звук и отшатывается — идеальный момент, чтобы смыться.

Теперь я двигаюсь медленно, ноги тяжелые, будто к лодыжкам привязали стокилограммовые гири. Каждый шаг — мучение, каждый вдох будто скребет горло, причиняя больше боли, чем давая кислорода для движения.

— Афродита! Помоги мне!

Голос Афины. Истерзанный болью.

Оборачиваюсь. Моя сестра привязана к изгороди, которая, кажется, засасывает её внутрь. Она плачет так, как я никогда в жизни не видела.

— Помоги мне, Афродита! Прошу, не оставляй меня здесь! Я настоящая!

— Ты не настоящая! — визжу я, затыкая уши.

Потому что, сколько бы я это ни знала, глаза продолжают меня обманывать. Всё, что я вижу, вовсе не кажется плодом пугающей галлюцинации. Всё настолько реально, что, пока я продолжаю бежать, меня одолевают сомнения.

Пытаюсь убедить саму себя, что Афины там быть не может. Афина никогда не сказала бы мне «я настоящая», потому что настоящая Афина не может знать о существовании своей призрачной версии.

Музыка звучит всё громче.

Знак ли это, что я близко к цели, или слуховая галлюцинация? Не знаю, что за дрянь была в том бокале. Не знаю, какие именно видения она должна вызывать. Голоса ведь тоже казались правдой.

Я больше ничему не верю. Ни себе, ни своим чувствам.

Я чувствую себя бесплотной. Кажется, я парю, а потом проваливаюсь в бездну.

Я больше не понимаю, из чего я сделана, не знаю, настоящий ли звук моих шагов. Я даже не уверена, что двигаюсь.

Может, я стою на месте? Нет. Иду. Бегу. Несусь быстрее, чем раньше.

Рана на руке, оставленная ветками, кровоточит. Вытираю её о платье. Но оно не пачкается. Моя кровь настоящая? Я правда поранилась тогда?

А что, если я всё еще сижу за тем столом? Что, если я никуда не уходила? Что, если я вообще не в лабиринте?

А что, если меня не существует? Я существую? Может, я никогда не рождалась. Может, я даже не Афродита Лайвли.

Кто такая Афродита Лайвли?

Ничто не реально. Даже Олимп.

Моя жизнь — галлюцинация. Даже дыхание — ложь. Я задыхаюсь. Я дышу?

А если я умерла? Я не могу быть мертвой.

Или могу?

Откуда мне знать, что чувствуешь, когда ты не жив? Была ли я вообще когда-нибудь живой?

Я не дышу. Не дышу. Нет, дышу. Я дышу.

Мне холодно, так холодно, что меня бьет сильный озноб; тело трясется, зубы стучат. Но потом становится жарко, удушливая жара выступает каплями на лбу и течет потом по лицу.

Снова задыхаюсь, мне кажется, я умираю. Широко открываю рот. Что реально? Чему я могу доверять? Ничему…

Поворот направо.

Передо мной танцпол. Толпа людей. Музыка сверлит барабанные перепонки, я не выношу её — возможно, из-за наркотиков. Мне кажется, это не по-настоящему.

Это правда? Или галлюцинация?

Дыхания не хватает. Я сейчас упаду в обморок, точно знаю.

— Помогите, — шепчу я. Голос выходит хриплым карканьем.

Какой-то парень встречается со мной взглядом; он двигается в такт музыке с бокалом пива в руке. Он улыбается, заинтригованный, но выражение его лица мгновенно меняется. Должно быть, я выгляжу как сумасшедшая.

Его лицо тоже двоится. Как лицо Тимоса. И Гермеса.

О нет.

Нет.

Нет.

Я не дошла…

— Она здесь! Вот она!

Сквозь толпу танцующих тел, расталкивая всех локтями, пробиваются пять фигур. Впереди Хайдес, за ним Афина, Аполлон, всё еще хмельной Гермес и Эрос.

— Где ты… — начинает Афина.

— Какого хрена с тобой случилось? — обрывает её Хайдес. Он добирается до меня первым, подхватывает на руки и прижимает к себе. Я не в силах реагировать.

— У неё кровь на лице и на руке, — слышу я голос Аполлона. По крайней мере, мне кажется, что это он.

— Афродита? — зовет кто-то. Но кто?

Размытое лицо появляется передо мной и изучает меня. Кто-то оттягивает мне веко правого глаза. — Не хочу ошибиться, но, кажется, она под кайфом от какой-то странной дряни…

Эрос?

— Уносим её, — соглашается Хайдес, всё еще прижимая меня к себе.

Я хватаю его за рубашку, дергая вниз. — Ты настоящий? Ты живой? Вы живые? Я живая? Умоляю, скажи, что ты настоящий. Умоляю, умоляю, умоляю…

Его серые глаза — правильного цвета — ошарашенно смотрят на меня. Затем его челюсть дергается. Сейчас он четкий. Но боюсь, ненадолго. — Уходим. А потом мы разберемся с тем ублюдком, который это с тобой сотворил.

Мы успеваем сделать всего несколько шагов, прежде чем я вспоминаю. — Вы должны всех вывести! — кричу я.

Это происходит так внезапно, что Хайдес вздрагивает, а все мои братья, включая Эроса, резко оборачиваются, напуганные.

— Лабиринт… Огонь… Выведите всех!

Язык во рту заплетается. Пытаюсь объяснить лучше, но вырываются лишь нечленораздельные звуки. Я разражаюсь рыданиями от отчаяния. Не хочу, чтобы кто-то погиб.

И я хочу знать, где Тимос.

— Хорошо, — успокаивает меня Хайдес. Он обращается к кому-то другому: — Эвакуируйте лабиринт, на всякий случай…

Бесполезно, уже слишком поздно.

Звук взрыва заставляет нас вздрогнуть.

Внезапная вспышка пламени взмывает с противоположной стороны от нас, рядом со столами с напитками и едой. Проходят считанные секунды, прежде чем все начинают кричать и бежать. Мгновение — и наступает полнейший хаос. Стены лабиринта начинают загораться — медленно, но с пугающей скоростью.

Хайдес отрывает меня от земли и берет на руки. Он тоже движется к выходу.

Люди толкаются, сыплют оскорблениями, кто-то падает на землю, и его топчут без всякой жалости. Движущихся тел так много, что мой мозг не успевает их обрабатывать, смешивая их в бесформенные цветные массы.

— Тимос, — лепечу я.

А вдруг он всё еще там, внутри, ищет меня? Он ведь заметил моё исчезновение. А вдруг он не нашел дорогу? Если он там застрял?

Я яростно повторяю его имя. Широко открываю глаза и озираюсь в тщетной попытке его высмотреть. Я никого не узнаю. Не узнаю даже черт лица собственного брата. Смотрю на свое тело в его руках. Оно не кажется моим.

Мне никогда в жизни не было так плохо.

Снова кричу его имя. Неужели Хайдес меня не слышит?

Продолжаю повторять его, даже когда мы пересекаем выход из лабиринта. Знакомый звук сирены дает понять, что приехали пожарные. Возможно, и скорая.

— Тимос, — выплевываю я в очередной раз.

Хайдес опускает голову, глядя на меня. — Мы найдем его. Он наверняка уже здесь, снаружи…

— Нет! — Я не могу говорить.

Он должен быть еще там.

Пытаюcь вырваться из его рук, и брат подчиняется, хотя и придерживает меня из страха, что я потеряю равновесие. Вокруг меня люди рассыпаются в стороны, уступая дорогу пожарным.

Лабиринт в огне.

Где Тимос?

Где Тимос?

Я бросаюсь вперед с самой глупой идеей на свете: войти туда и найти его. Но меня даже не нужно останавливать. Мой мозг отключается, как свет в комнате после нажатия выключателя. Мгновенно, вспышкой, которую невозможно остановить.

Я валюсь на землю.

Последнее, о ком я думаю, — это он.

Тимос.

Глава 20…И УТЕШЕНИЕ

В огне Гефест ковал доспехи, оружие и необычайные предметы, демонстрируя преобразующую и разрушительную силу стихии.

Тимос

Первое, что делает Афродита, когда открывает глаза, — произносит моё имя. Оно срывается с её губ едва слышным хрипом.

— Тимос.

Я осторожно, но крепко сжимаю её руку. — Я здесь, тише.

Афродита оглядывается, и я вижу, как она постепенно начинает осознавать, где находится. На лбу прорезаются мимические морщинки, затем разглаживаются. Она поняла, что это не её комната.

Это моя.

В комнате не горит ни одна лампа, а луна сегодня во второй фазе и не способна дать нам достаточно света. Стеклянная дверь у меня за спиной распахнута настежь, чтобы заходил хоть какой-то воздух.

— Что… — Она замолкает. Выглядит растерянной.

— Успокойся. Всё кончено.

— Но…

— Ты уже не в Лабиринте. Пожар потушен.

— И…

— Никто не пострадал. Никто не погиб. — Я вздыхаю. — Кроме твоей сотрудницы. Дианы?

В её глазах я читаю раскаяние и боль. Затем — осознание. С каждой минутой она становится всё бодрее, к ней возвращается ясность мысли. — Мы на букве «Д».

— Уже.

Осталось еще три буквы. Неужели все они должны умереть, прежде чем мы найдем убийцу? Какого хрена творит Кронос Лайвли?

— Ты настоящий? — этот вопрос, заданный неуверенным, почти скорбным тоном, заставляет меня очнуться.

Она протягивает руку и ждет, когда я коснусь её. После секундного колебания я подношу свою. Наши пальцы соприкасаются — легкий, мимолетный контакт. По телу пробегает разряд, вызывая непреодолимое желание притянуть её к себе и обнять.

— И ты ведь не хочешь меня убить, правда? Ты не убийца, Тимос?

Ну уж таких разговоров я точно не ожидал услышать первым делом. Я на несколько мгновений лишаюсь дара речи, прежде чем нахожу в себе силы ответить.

— О чем ты говоришь? Почему ты задаешь мне такие вопросы, Афродита?

Она вцепляется в ткань белых простыней и теребит их, начиная рассказывать о том, что произошло в Лабиринте. Она всё еще потрясена, но ей явно нужно выговориться, чтобы получить подтверждение, что она в безопасности. Она рассказывает о галлюцинации, о том, как я хотел её задушить и какие жестокие слова говорил. Рассказывает о Гермесе и Афине, о том бреде, в который она провалилась.