24

Крипт

— Не хочешь рассказать нам, какая хрень, торчит у тебя в заднице? — Децимус рычит, как только Мэйвен оказывается вне пределов слышимости, поворачиваясь к Фросту, который все еще сидит за обеденным столом.

Элементаль льда вздыхает, словно смирившись с тем, что его мирный ужин окончен, и встает лицом к лицу с остальными. — Ты сказал мне быть здесь. Я здесь. Это не значит, что я должен радоваться этому, а она все равно слишком умна, чтобы купиться на фальшивые любезности, которые я ей подбрасываю.

Крейн огрызается на него по другому поводу, и это приводит к спору, который становится все громче, но я не присоединяюсь к их маленькой перепалке, довольствуясь тем, что сижу сложа руки и наблюдаю. У всех нас такие разные ауры, так что неудивительно, что мы никогда не ладили, когда даже были детьми, о чем спрашивала Мэйвен.

Хотя, признаюсь, мне любопытно, почему аура Фроста такая мягкая по сравнению с тем, каким ледяным и высокомерным он всегда себя вел. Из них троих он был единственным, на кого я меньше всего обращал внимания, когда мы были моложе, но он целенаправленно дистанцировался при каждом удобном случае. Я полагаю, сейчас он делает то же самое с Мэйвен.

Я вырываюсь из своих размышлений, когда Фрост говорит что-то обвиняющее, а Децимус огрызается — Я, блядь, не давил на нее. Она сама захотела прикоснуться ко мне, и все… как-то само собой получилось.

Крейн выпрямляется, прищурив глаза. — Что значит, само собой получилось? Ты трахнул ее?

— Нет. Она просто… — Децимус потирает рукой затылок и выглядит нехарактерно взволнованным. — Она начала дразнить меня, прикасаться ко мне, и я потерял контроль. Кончил, как гребаный гейзер. А потом… — Он снова качает головой. — Это был не секс. Не то чтобы я выиграл пари. Но я, блядь, не давил на нее так. Я просто убедил ее провести время с нами здесь…

— Подожди, — перебиваю я, моя челюсть сжимается. — Она тебя отшила?

Он хмурится. — Это было намного интимнее, чем ты пытаешься представить…

— Мне наплевать. Мой вопрос в том, ты доставил ей удовольствие? Или ты брал и ничего не давал взамен?

Он морщится. Могу сказать, что я не единственный, кого бесит, когда Фрост усмехается. — И ты злишься на меня за то, что у нас с ней не получается добиться прогресса? Ты придурок, раз используешь ее подобным образом.

Децимус выходит из себя. — Я не использовал ее. Я хотел, чтобы она использовала меня. Она взяла с меня обещание не прикасаться к ней — как, черт возьми, я должен был отплатить ей тем же? И я уже был чертовски близок к тому, чтобы сорваться и трахнуть ее грубо и непринужденно. Я не собирался позволить ее первому разу пройти со мной без контроля!

Крейн колеблется. — Мэйвен девственница?

— Я, блядь, не знаю, — ворчит Децимус, опускаясь на один из стульев и потирая лицо. — Она мне не сказала. Но брось, каковы шансы, что она прыгала в чужие постели, если она ненавидит контакт с кожей?

Тут же мои мысли возвращаются к темным глазам Мэйвен, удерживающим мои, когда она ранее целовала дракона-оборотня. То, как она пыталась меня спровоцировать. Мой член твердеет, когда я представляю, каково было бы, если бы она дразнила меня сильнее, удерживая мой взгляд, пока ее пальцы скользили по кому-то другому, сводя меня с ума от желания.

Казалось, она не испытывала ненависти к контакту с кожей, когда не была сосредоточена исключительно на нем.

— Я должен задаться вопросом, не является ли это одним из ее приемов, — размышляет Крейн.

Фрост пристально смотрит на него. — О чем ты говоришь?

— Наша хранительница играет грязно.

Я слушаю, как он тихо рассказывает о том, что нашел в записной книжке Мэйвен. Каким бы лицемерием ни было с его стороны вторгаться в ее личное пространство без разрешения, когда он принимал все меры, чтобы помешать мне сделать то же самое, я ловлю себя на том, что ухмыляюсь, когда он заканчивает говорить.

Децимус скрещивает руки на груди, качая головой. — Черт. Она действительно пыталась избавиться от нас, да?

— Еще раз, восхитительно неожиданна, — соглашаюсь я.

Фрост молчит, изучая мрамор на столешнице. — Если она действительно хочет избавиться от нас…

Дракон-оборотень бросает на него обжигающий взгляд. — Даже не говори мне, что ты, блядь, не против от нее отказаться. Боги выбрали ее для нас — мы принадлежим ей, так что какое бы капризное дерьмо ты ни пытался выдать, просто забудь об этом. В любом случае, я рад, что на самом деле она меня ненавидела не только из-за этого, но я хочу знать, какого черта она так упорно сопротивлялась нашему квинтету.

Я склоняю голову. — Но это же очевидно. Если она участвует в движении против наследия, то попасть в квинтет с таким наследием, как мы, было бы полной противоположностью ее убеждениям.

Кажется, им требуется некоторое время, чтобы до них дошло, а затем Крейн ругается. — Мне неприятно когда-либо соглашаться с тобой, но, возможно, в конце концов, так оно и есть.

Децимус обдумывает это, а затем качает головой. — Не думаю, что дело в этом.

— Но если это так, я должен сообщить о ней, — бормочет Фрост.

— Донеси на нее, и я навсегда испорчу твое такое драгоценное модельное личико, — предупреждаю я.

Двое других просто пялятся на него, и он фыркает, прежде чем покинуть кухню. Может быть, он собирается, наконец, отказаться от своей силы сеять ледяной хаос снаружи.

Крейн склоняет голову, погружаясь в свои мысли. — Но если Мэйвен так настроена против наследия…

Близкая волна подсознательного ужаса пронзает Лимб и проникает в мир смертных, заставляя меня напрячься. При ощущении такого мощного кошмара у меня обычно текут слюнки, но мой аппетит обостряется, когда аура, насыщающая ужас, безошибочно принадлежит Мэйвен.

Я отчаянно хотел ощутить вкус ее сны с того самого момента, как впервые увидел ее. Никакой ловец снов не мешает мне чувствовать ее такой сейчас — должно быть, Крейн допустил оплошность, готовя это место. Так что, какой бы кошмар ни разыгрывался в ее голове, я не могу допустить, чтобы он причинил ей боль.

Крейн начинает требовать того, что выводит меня из себя, но я оказываюсь в Лимбе, так что это звучит так, будто он говорит под водой. Взбрыкнув, я быстро плыву по потолку и стенам, пока не останавливаюсь в гостевой спальне, где моя хранительница запуталась в одеялах.

То, что при виде ее спящей у меня перехватывает дыхание, — это то, чего я вполне ожидал.

Но ее спящая фигура, пробуждающая во мне похоть? Это неожиданно.

Благодаря своей природе я видел бесчисленное множество спящих людей. Ни разу я не испытывал ничего подобного. Но желание разгладить нахмуренный лоб Мэйвен, целовать каждый дюйм ее кожи и боготворить ее отдыхающее тело точно так же, как я фантазировал о том, как доставляю ей удовольствие наяву, внезапно поглощает каждую мою мысль.

Но мой новообретенный голод быстро отступает на второй план, когда она хнычет во сне, шевелясь по мере того, как кошмар разрастается в Лимбе.

— Моя маленькая тьма, моя дорогая, — шепчу я, устраиваясь на кровати рядом с ней и протягивая руку к кошмару, чтобы взять поводья. — Покажи мне, что причиняет тебе такую боль.

Внезапно я обнаруживаю, что стою в темной комнате. Детали этого туманны, как это часто бывает во сне, но это явно кошмар, порожденный памятью. Слишком много точности в реальном мире, чтобы это могло быть чем-то, что крутит ее подсознание.

И в памяти Мэйвен она, завернутая только в простыню, рыдает у чьих-то ног. Надвигающаяся фигура безлика, какими часто бывают злодеи в ночных кошмарах. Это более молодая версия моей хранительницы, возможно, где-то в подростковом возрасте. Ее лицо немного округлое, бедра стройнее, и ее крики разрывают мне сердце.

— Пожалуйста, не надо, — умоляет она, слезы капают на каменный пол. — Пожалуйста. Это была моя ошибка. Просто накажи меня за это. Не надо…

Мертвенно-бледная желчь подступает к моему горлу, когда фигура выставляет ногу, ударяя Мэйвен в лицо и отбрасывая ее на пол. Ее голова громко ударяется о каменный пол, но это ее не останавливает. Она пытается встать, все еще кутаясь в простыню.

— Тишина. Ты знала, что это произойдет, — грохочет леденящий душу глубокий голос. — Пришло время тебе узнать, в чем всегда заключается верность.

Кто-то еще кричит на периферии кошмара Мэйвен, и я чувствую, как ее ужас нарастает по мере того, как в комнату втаскивают кого-то еще. Кто бы это ни был, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на них, я оказываюсь у нее на пути. Иногда я прячусь в снах, чтобы посмотреть, как они разыгрываются, но не сейчас, и ее глаза сразу же останавливаются на мне. Моя грудь сжимается, когда я вижу, как кровь капает из ее разбитой губы, а слезы текут по ее грязному, израненному лицу.

Она вся в синяках.

Крики позади нас достигают апогея, как будто кого-то разрывают на части, и кошмар Мэйвен сотрясается вокруг меня. Она отчаянно пытается проснуться, но он крепко держит ее в своих тисках.

Но она больше не умоляет безликого монстра. Она умоляет меня.

— Прекрати это. Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось, — умоляет моя навязчивая идея.

Я знаю.

Каким бы ни было это воспоминание, какие бы невидимые шрамы оно ни оставило в моей хранительнице, я клянусь, что ей больше никогда не придется переживать это в своем подсознании. Заставляя мое собственное подсознание изменять наше окружение, тьма рассеивается, и моя сила разветвляется, создавая новый сон в мгновение ока.

Она моргает, разглядывая наше новое окружение, сидя на диване в красивом особняке лицом к большому окну, выходящему на озеро, залитое лунным светом. Снаружи мерцают звезды, отражаясь в воде, и теперь Мэйвен выглядит того же возраста, что и в реальном мире, вымытой от грязи и крови.

Сновидящим всегда требуется время, чтобы приспособиться к осознанным снам, которые могут создавать инкубы. Но, наконец, она сосредотачивается на мне, и во сне вокруг нас ощущается определенная волна желания, прежде чем она опускает взгляд.

— Что на мне надето?

Черное кружевное платье ниспадает с ее плеч и облегает идеальные бедра. У меня было сильное искушение одеть ее в ничего, но я еще не видел мою любимую совершенно обнаженной, и даже в ее сне я бы не осмелился попытаться заполнить пробелы теми частями ее тела, которые я не видел. Я не знаю, что из того, что я мог себе представить, может быть таким аппетитным, как она на самом деле, когда я наконец увижу ее обнаженной.

Мэйвен смотрит на меня, раскованная в этом состоянии сна. Ее брови снова озабоченно хмурятся. — Подожди. Разве я только что не…

— В мире бодрствования достаточно демонов, чтобы мучить нас, дорогая, — шепчу я. — С этого момента твои сны принадлежат мне. Я никому не позволю причинить тебе здесь боль.

Она ищет правду в моих глазах и, должно быть, видит это, потому что заметно расслабляется.

— Бу? — Во сне зовет Децимус, присоединяясь к нам на диване и усаживая ее к себе на колени со знакомой легкостью. Он зарывается лицом в ее шею и глубоко вдыхает. — Этот подонок приставал к тебе весь день. Моя очередь.

Создавать проекции существующих людей легко — особенно когда я хорошо их знаю, от их манер до того, что ими движет. Я также усовершенствовал способность создавать ложные воспоминания во сне для тех, в чьем подсознании я задерживаюсь. Воспоминания длятся недолго после пробуждения и нисколько не влияют на их психику, но во сне они очень правдоподобны.

Вот почему в этом сне Мэйвен с улыбкой закатывает глаза и целует Децимуса.

В этот вымышленный момент мы были вместе много лет, и единственное, чего она не может вынести в наших прикосновениях, так это того, как сильно она этого хочет.

— Начинаете без меня? — Спрашивает Крейн, садясь с другой стороны от Мэйвен. Она отстраняется от Децимуса, когда кровавый фейри берет ее за подбородок, наклоняя ее лицо, чтобы запечатлеть глубокий поцелуй для себя.

— Вы все такие чертовски прилипчивые, — говорит Мэйвен, отстраняясь с ухмылкой. Но она протягивает руку и медленно проводит пальцами по моим волосам.

Я закрываю глаза. Боги небесные, я хочу, чтобы это было по-настоящему.

Фрост теперь тоже здесь, перегибается через спинку дивана, чтобы почти благоговейно поцеловать ее в лоб. — Не притворяйся, что тебе это не нравится, Оукли.

Она изучает его, затем всех нас, пока проекции сна обмениваются шутками. На мгновение я чувствую, как ее подсознание понимает, что это не то, к чему она привыкла. Она смущена, но когда я улыбаюсь ей, она улыбается в ответ.

Это захватывает дух.

Обычно я создаю кошмары, но мне нужно было, чтобы она увидела это. Нас. Всем, чем мы могли бы быть.

Потому что мне наплевать, верны ли наши подозрения на ее счет. Она может ненавидеть все другие наследия, кроме нас. Если она попросит, я помогу ей свести мир с ума и смотреть, как ее враги рвут друг друга в клочья. Я не привязан ни к кому, кроме нас. Пока я сохраняю свою мрачную одержимость, мир может гореть к чертовой матери, мне все равно.

Отпустив поводья ее сна, я наблюдаю, гадая, во что она бессознательно превратит это. Если она действительно не хочет иметь с нами ничего общего, я ожидаю, что она немедленно откажется от этого.

Вместо этого она приспосабливается, садясь верхом на колени Крейна, чтобы наклониться и коротко поцеловать меня.

Я не могу дышать. Это правда. Она хочет нас.

Когда она отстраняется, глубина и эмоции в выражении ее лица ошеломляют. Она с любопытством проводит пальцем по отметинам на моей шее. — Эти отметины. Это не татуировки. Что это такое?

— Просто… метки. От моего проклятия, — выдавливаю я.

Теперь ее сон становится водянистым — верный признак того, что она начинает пробуждаться ото сна. Но она еще не стряхнула с себя сон, и она мягко хмурится, глядя на Крейна и остальных. — Как… как мы все вместе вот так? Неужели я потерпела неудачу?

— Потерпела неудачу в чем, sangfluir?

— Моя цель. — Затем она напрягается, и я вижу, как осознание проносится сквозь нее, как только остальная часть сна исчезает.

Мгновение спустя я обнаруживаю, что сижу на кровати в Лимбе, а глаза Мэйвен распахиваются. Она хмурит брови, а затем быстро садится, прищурившись в моем направлении, и плотнее закутывается в одеяла. Она знает, что я здесь.

Выскальзывая из Лимба, я мягко улыбаюсь ей. — Не нужно быть настороженной, любимая. Я бы никогда не прикоснулся к тебе без разрешения.

— Ты просто влез бы в мои сны без разрешения.

— Я бы вряд ли назвал это так. Тебе было больно. Мне нужно было остановить это.

Она сжимает челюсти. — Что ты видел в моем сне?

Это воспоминание явно огорчило ее до крайности. Это что-то личное, то, что она не хотела бы, чтобы я знал. Я не получил полной картины происходящего, но это не имеет значения — в отличие от Крейна, я знаю, что не все можно исправить. Невидимые шрамы не проходят.

Я понимаю эту часть ее больше, чем она, возможно, когда-либо узнает. Я также понимаю желание сохранить разбитое прошлое в секрете.

— Я ничего не видел, — бормочу я. — Я просто почувствовал кошмар и забрал его.

Я ожидаю, что она обругает меня или выгонит из комнаты, поэтому для меня приятный сюрприз, когда она отводит взгляд, меняя тему разговора, и хмуро смотрит на шторы, которые пропускают мягкий свет. Время во сне искажено, поэтому неудивительно, что ее сон показался ей странно коротким.

— Который час? — спросил она.

— Середина утра. Беспокоишься, что пропустишь свадьбу?

Она делает паузу. — Двоюродный брат моего отца планировал свадьбу на открытом воздухе. Они отложили это из-за погоды, так что я все-таки не поеду.

Либо она очень ловкая лгунья, либо я должен поблагодарить Фроста за то, что он подарил нам еще больше времени с нашей хранительницей. — Тогда, может, полежим в постели еще несколько часов? — Я пытаюсь, надеясь, что, возможно, она все-таки смягчится по отношению к нам.

Мэйвен бросает на меня сухой взгляд. — Убирайся, Крипт. Медовуха фейри и без того достаточно доставила головной боли, чтобы ты усугублял ее.

Я послушно возвращаюсь в Лимб, но этот номер достаточно просторный, и к тому времени, как я подхожу к входной двери, она меня больше не чувствует. Я восхищенно наблюдаю, как она встает с кровати и немедленно приступает к отжиманиям и другим упражнениям. Очевидно, это ее обычная процедура пробуждения, хотя я не могу понять, почему она заставляет себя это делать, когда сама рассказала мне о своей головной боли.

Я поворачиваюсь, чтобы пройти сквозь стену и дать ей пространство, полный решимости еще раз ощутить вкус ее снов.

Но в следующий раз, когда я это сделаю, я хочу, чтобы это были сладкие сны. И когда-нибудь она будет просить меня приходить к ней в ее сны каждую ночь. Когда-нибудь я сделаю так, что она будет так же одержима мной, как я ею.