Делко

Уже несколько дней я сидел под его домом. Под его настоящим домом.

После того, как я оставил его лежать будто мёртвого на промёрзшей земле Чикагского парка, я попытался догнать Скайлар по пути к её машине у станции красной линии метро. Я нашёл её — потерянную в мыслях, шагающую в холоде, совершенно равнодушную к гудкам машин за спиной. Она ни на кого и ничто не обращала внимания.

Я мог бы пройти рядом, коснуться её тела — и она бы и не заметила.

Не из-за ли встречи с отцом она была в таком состоянии? Почему? Разве она не приезжала в Штаты, чтобы повидать его? Подойти ближе? Что он ей сказал? Чего мне не хватает? Что я не знаю?

Я наблюдал, как она поднималась к своей квартире, и, увидев свет в её окне, ушёл. Вернулся домой и внес настоящую фамилию этого ублюдка в своё досье. Я еле верил, что тот, кого я преследовал семь долгих лет, был так близко. Но я не винил себя — когда данные неточные, искать как иглу в стоге сена.

С тех пор я следил за ним; он живёт в каком-то спальном районе, с маленькими одинаковыми домиками в ряд, разделёнными только заборчиками. Некоторые украшены под День благодарения, в тёплых осенних тонах. Другие просто ухожены — аккуратные живые изгороди вместо заборов.

Его дом — гадкий.

Сад зарос сорняками; они ползут вокруг старых заброшенных игрушек. Серая погода делает его участок ещё более унылым и подозрительным. Я, возможно, не объективен — всё, что я вижу, это уродство его души, отражённое в окружении.

Я изучаю его распорядок: записываю время, когда он уходит и возвращается. Он всегда оставляет жену дома. Домохозяйка — с детьми, ухаживает за домом. Старшему лет пятнадцать, младший ещё в начальной школе.

В доме слишком много людей, чтобы я мог так легко вломиться и покопаться, как у Скайлар. Там я мог делать с ней всё, что хотел — у неё не было шансов. Но я был одержим им и потому не тронул её. А она всё ещё меня преследует в голове.

Я не видел её с того вечера, когда последовал за ней. Я оставил её, чтобы сосредоточиться на отце. И всё равно она мне до сих пор снится. Смотреть, как она работает, как бродит по улицам, как смеётся с подругами — мне этого не хватает. Лежать рядом, чувствовать её запах и тепло, мягкость волос, улыбку, смех, голос... Я никогда не устану перечислять, чего мне не хватает в ней.

Глупо держать дистанцию — я её ещё встречу и отниму у отца. Но я продолжаю избегать её взгляда, зная, что она догадывается о том, что я скрываю.

Я уже собрался уходить, когда заметил её машину, подъезжающую к его дому.

Её машина.

Она вышла, нервничая, и тепло разлилось по груди, разбудив низ живота.

Слишком долго я не видел её. Она чертовски красива. В руках она держала бутылку вина, и я наблюдал, как она шла по дорожке. Наконец я прицелился в её ноги, в новые колготки — и думал о том, как хотелось бы разодрать их в клочья ещё раз.

Моя плоть дернулась в джинсах от нахлынувших воспоминаний.

Её постукивание в дверь, её разговор с хозяйкой — я стоял в тени, они меня не видели и не слышали.

Я решил задержаться; мне надо было её ещё раз увидеть, и я дождусь, пока она уйдёт. Моя плоть болела от того, как сжималась в боксёрах; он всё растёт, зная, что она совсем рядом.

Чёрт возьми.

Я закрыл глаза и пытался думать о другом, но знал, что это не сработает. Мне нужно было облегчиться, но ни в коем случае не здесь, в узком проходе между домами. Домой я тоже не собирался. Особенно не сейчас, когда она рядом.

Я уставился на её машину, как голодный зверь. Салон обязательно пропитан её ароматом — монои с кокосом... Дыхание учащается, и мне хочется пробраться внутрь.

Я обошёл вокруг, проверил обстановку и направился к её машине. Как и раньше со входной дверью её квартиры, я поддал рычаг двери. К счастью, сигнализация не сработала — удивительно, сколько непредусмотрительности у этой женщины.

Она явно не обладает инстинктом самосохранения.

Я забираюсь внутрь и опускаю свой воротник-шарф, делая глубокий вдох. Я наполняю лёгкие её запахом и стискиваю зубы, чувствуя, как мой член нетерпеливо дёргается.

В ней меня возбуждает любая мелочь. Я не утруждаю себя борьбой и позволяю волне желания полностью захлестнуть меня. Я больше не могу терпеть и торопливо расстёгиваю брюки, чтобы освободить свой ноющий член. Я плюю в ладонь и начинаю мастурбировать. Сжимаю свой член в кулаке. Движения руки быстрые, я не церемонюсь. У меня нет времени.

Чувствую себя животным в течке. Я дрочу в её тачке, возбуждённый её запахом и тем простым фактом, что она была здесь всего несколько минут назад.

Я представляю её здесь, неистово скачущую на мне, смазывающую мой член своими выделениями, пока я погружён по самые яйца глубоко в её пизду, тёплую и влажную, предназначенную только для меня.

Блядь, это идеально.

Мой член горит от того, что его так яростно надрачивают. Но это то, что нужно.

С неконтролируемым рычанием я взрываюсь себе в ладонь. Сжимаю кулак вокруг головки, чтобы не испачкать всё вокруг. Мои пальцы липкие от горячей, густой спермы.

Свободной рукой я шарю в её бардачке в поисках носового платка. Нахожу уже начатую пачку салфеток и щедро беру себе. Сначала вытираю руку, потом очищаю член и прячу его обратно в штаны. Сую платок в карман джинсов, чтобы не оставить никаких улик своего присутствия, и выхожу из тачки.

Возвращаюсь, чтобы спрятаться в своём переулке, как ни в чём не бывало, чувствуя значительное облегчение. Смотрю на время на телефоне. Я недолго там был, минут десять.

Я вздыхаю и жду.

* * *

Прошло почти два часа, а она всё ещё не выходила. Я понимаю, семейный обед может занимать время, но меня это бесит. Меня бесит думать о том, что она там с ним и в окружении чужих людей. Меня бесит не знать, что там происходит и о чём они говорят.

Наконец дверь открывается, и они появляются на крыльце — она вместе с отцом.

Я наблюдаю, как они ещё несколько минут разговаривают и прощаются, и моё плохое настроение возвращается с новой силой. Я не свожу с них глаз, и замечаю, как этот придурок меняет поведение: в его отношении к Скайлар появляется жесткость, холод. Я сжимаю зубы.

Не знаю, что она ему сказала, но мне отрадно думать, что это задело его эго и вывело из себя.

Мои губы искривляются в насмешливой ухмылке, но она тает, когда я вижу, как этот ублюдок крепко хватает её за руку.

Всё тело напрягается.

Не смей её трогать, блядь.

Я делаю шаг вперёд, готовый вцепиться в него и выдать ему такую взбучку, что он запомнит на всю жизнь. Может, то, что я устроил в тот вечер, ему и не хватило — но я сдерживаюсь. Если сразу убью его, я испорчу всё.

Моей сестре полагается лучшее. Картеру — лучшее.

Они заслуживают той мести, которую я им обещал, а он... он получит то, что я ему припас.

Но Скайлар не заслуживает того, что с ней происходит. Она не должна страдать из-за него. Ей нужно добро, нежность, забота… Я не отец, но уверен — я бы не стал так обращаться с дочерью, если бы она пересекла океан ради встречи со мной. Это бесит; этот тип прогнил до мозга.

Держи себя в руках, Котёнок. Он долго не протянет.

Когда она начинает корчиться от его захвата, я дергаюсь.

Чёрт.

Я клянусь отрезать ему пальцы за это и сунуть ему его же обрубок...

Когда он отпускает её, я всё равно не успокаиваюсь.

У него тяжёлая рука — склонность к насилию. Не нужно быть провидцем, чтобы понять это. Я бы не удивился, если бы узнал, что он раньше поднимал руку и на жену.

На первый взгляд их дом выглядит спокойным: он ходит на работу, приносит хлеб, а жена занимается детьми. Классика.

Но я клянусь — однажды я зайду в эту грёбаную хате и посмотрю, что там у него внутри.

* * *

Мои лёгкие горят. Всё тело ломит, будто оно налилось свинцом. Голова гудит, пульсирует болью. Эта боль такая сильная, что она словно отключает меня — одурманивает, парализует, сковывает до онемения, лишает рассудка и качает на грани сознания; я то падаю в бездну, то возвращаюсь обратно — только чтобы снова ощутить её, без конца и края.

Когда зрение наконец возвращается, меня накрывает страх. Страх и боль — острее, сильнее, неотступнее. Сердце колотится в груди так, что я перестаю слышать всё остальное.

Перед глазами только чёрный дым, вырывающийся из ослепительного, мигающего света. Источник жара облизывает кожу, будто разъедая её. Запах бензина и обгоревшего металла.

Я хочу закричать, но голос застрял в горле, сдавленный и беззвучный.

Постепенно вспоминаю удар. Толчки. Тревогу в мозгу. Крики. Хаос.

Картер. Элли.

Дыхание сбивается, когда я осознаю тишину: голоса умолкли. Только скрежет металла и треск пламени. Я пытаюсь пошевелиться — и волна боли пронзает меня. Голова раскалывается, когда я поворачиваюсь к своим пассажирам.

Голова Картера в крови, вдавлена в стекло. Меня тошнит, но я глотаю ком и тянусь к нему, пытаясь привести в чувство. Он не стонет. Не двигается. Не отвечает.

Он не дышит. Больше не дышит…

Элли.

Сердце бешено колотится, и я поворачиваюсь назад — туда, где сидела сестра. Правый глаз — единственное, что у меня работает, левый будто пронзает боль, но этого достаточно, чтобы её увидеть. Без сознания. Неподвижная. Спящая. Безразличная к крови, покрывшей всё её лицо.

Элли.

— Элли!

Я вскакиваю.

Сердце бьётся, как сумасшедшее. Дыхание сбивается.

Пульсирующая боль, удушающая жара и головокружение исчезли; остался только страх. С ним — горечь, боль, злость. И мой голос, эхом в ушах. Имя сестры в воздухе — хриплый, низкий, надорванный крик.

Горло горит от напряжения, от работы мышц, которые столько лет молчали — парализованные психикой.

Дрожащий, я пытаюсь повторить:

— Элли.

В полусне провожу ладонью по лицу, чтобы прийти в себя.

Семь лет я не произносил ни её имени, ни вообще ни слова — с того самого дня, как открыл глаза в больничной палате. Я просто не мог. Что-то внутри меня сломалось тогда, лишило голоса. Врачи твердили, что связки целы, но я-то знал — это не тело, это разум решил меня заставить замолчать. Я просто не хотел снова смотреть в ту пропасть: ведь тогда никто не ответил.

Он стоял там, смотрел на свою ошибку, слушал, как я зову на помощь — и не ответил.

Авария была травмой.

Но просить помощи у человека, который сознательно решает тебя не услышать — это как тонуть и знать, что тебя видят, но не спасают. Это разрывает изнутри.

Пока не столкнёшься с настоящей жестокостью человека, ты не веришь, что она существует.

Я вкусил её — самую отвратительную её форму.

Так какой смысл в голосе, если он не способен спасти тебя?

Моё молчание было не немотой, а криком души. Звонкой сиреной, что предупреждала о полном крушении изнутри — о боли, которую не исцелить никаким лекарством.

Но почему сейчас? Почему именно теперь, спустя всего несколько дней после нашей встречи?

Что во мне пробудила его тень?

Я весь в поту. Простыни липнут, душат. Я сбрасываю их, тяжело дыша, и смотрю на будильник.

Почти четыре утра.

Полубезсознательный, я выбираюсь из постели и иду под душ.

* * *

Как и обычно пять дней в неделю, он рано выходит из дома, едет на работу. Целый день проведёт в своём магазине и не вернётся до вечера, около семнадцати-девятнадцати часов.

Жена и дети наверняка ещё спят — ведь каникулы, совсем рано.

Сейчас подходящий момент.

Фары ослепляют меня, когда я смотрю, как его машина уходит в ночь и поворачивает за угол. Я покидаю своё укрытие — ту маленькую аллею, спрятанную между живыми изгородями и деревьями — и направляюсь к его дому.

Рискованно через парадную дверь — слишком видно для соседей. Я выбираю заднюю дверь, более скрытую, прямо на кухню. Замок вскрывается без особого труда.

Я в доме.

Первое, что бьёт в нос — запах. Открытая банка пива. Всё аккуратно, чисто, и всё же я замечаю пустую банку в раковине. Его жалкий завтрак.

Пахнет сигаретой и лавандой — эта попытка сохранить чистоту, которую эта женщина тщится поддерживать.

Я стараюсь шагать как можно тише, пробираясь по первому этажу. Не хочу будить детей.

Осматриваю расставленные по дому рамки с фотографиями: много снимков детей, немного матери, а у него — старые портреты молодых лет, когда он ещё служил в армии. Он проецирует образ гордого солдата, готового служить родине, семье, жене… а стал одним из тех отбросов общества, которые живут только своими интересами.

Я уже собирался уходить, как слышу тихие шаги по лестнице, нерегулярные, прерывистые. Замираю в середине гостиной.

— Эй, Алекс? Ты ещё не ушёл? Опоздаешь…

Чёрт.

Я инстинктивно натягиваю шарф повыше, готовлюсь к любому развитию: схватить её, если она попытается бежать, заставить замолчать, если она готова закричать… Когда она появляется в дверном проёме, она замирает — и глаза её раскрываются от удивления, увидев не мужа. Я сдерживаю рвотный жест, глядя на фиолетовые круги под её голубыми глазами и жёлтизну, тянущуюся по линии челюсти.

Чёртов ублюдок.

Стоит мне сделать шаг — и она рвётся вверх по ступеням, пытаясь уйти. Я догоняю её двумя шагами, хватаю за талию и тяну вниз, к подножию лестницы. Прижимаю в перчатке ладонь к её рту, чтобы заглушить крик. Она хватает в прибоем, бормочет неразборчивые звуки, рвётся, но я прижимаю её к столу.

Дыхание у неё рваное, глаза полны слёз; она умоляет, чтобы я не причинил ей боли.

Я наклоняюсь к её уху:

— Тихо.

Горло жжёт — я так долго молчал. Уже не так трудно выдавить слово, но придётся снова привыкать разговаривать.

Она почти сразу кивает. Её кивок быстрый, панический. Я медленно убираю руку с её рта.

— Пожалуйста, у меня дети… я…

Она не затыкается, и я с раздражением щёлкаю языком по нёбу и снова кладу ладонь ей на рот. Посылаю ей предупредительный взгляд.

Всё будет хорошо. Если она сделает то, что я скажу.

Я разглядываю её синяки.

— Он бьёт вас? — спрашиваю.

Она морщится, сбита с толку. Понимает ли она, почему это меня касается? Ей лучше ответить — мне нужна констатация, признание. Мне нужна её поддержка: чтобы Скайлар увидела истинное лицо отца и встала на мою сторону, когда придёт время заканчивать с ним.

Я провожу пальцем по синякам, и она отдёргивается, испуганно опуская взгляд, затем кивает.

Слёзы катятся и падают прямо на мою руку, которая всё ещё закрывает ей рот.

— Скайлар.

Она вздрагивает, услышав ее имя. Она прекрасно понимает, о ком я говорю.

— Его дочь, — подтверждаю я. — Вы скажете ей всё.

Она снова хмурит брови. Ей всё ещё непонятно, что за незнакомец, вроде меня, вмешался в эту ситуацию, но мне нужна её помощь.

— Вы скажете ей всё, потому что я не хочу, чтобы она подходила к нему.

В её взгляде появляется мягкость. Она понимает; никто не должен жить так… Она рыдает у меня в руке и в конце концов кивает.

Хорошо.

Я отпускаю её. Мне здесь больше нечего делать. Ухожу, оставляя её плакать и приходить в себя.

Тем не менее я отхожу с жгучим чувством, что сделал недостаточно. И мне не будет покоя, пока я лично не удостоверюсь, что Скайлар в безопасности.

Ничто не гарантирует, что узнав правду о том, как её отец обращается с женой, она решит держаться от него подальше — а я не могу оставлять её у него ни на один день больше.

Быть вдали от неё труднее, чем я думал, и моя одержимость ей вовсе не мимолётна, как я предполагал. Всё всегда возвращает меня к ней: куда бы она ни пошла — я там, и о чём бы я ни думал — она появляется. То, что я чувствую к ней, оказалось чем-то большим, чем просто физическая или эмоциональная привязанность, и мне разрывает сердце от мысли, что это может когда-то оборваться.

Мне нужна она рядом — всегда и везде.

Мне нужно видеть её и обладать ею.

Значит, мне придётся принять это.

Принять себя и прекратить свои дурацкие игры, перестать прятаться, если я хочу, чтобы она была со мной навсегда и в безопасности. Я — единственный, кто может позаботиться о ней, отогнать угрозы, что окружают её: сначала Нейт, а теперь и её отец.

А кто ещё, если не я?

Но показать себя значит сказать ей правду — о себе, о её отце, о том, что тот сделал моей семье… Не скрывать ничего, чтобы больше никогда между нами не было тайн.

Страх и недоверие сделали ей больше вреда, чем пользы. Я думал, что защищаю её, прячась от её взгляда, но на самом деле я защищал себя.

Мне не нужно быть защищённым. Она должна быть защищена больше всех в этой истории. Она оказалась втянута в это против своей воли и не должна расплачиваться за поступки ни мои, ни её отца.

Я не знаю, с каким взглядом она меня встретит. Но я готов.

Ради неё я всегда буду готов.