К сентябрю 1917 года владельцы заводов на Украине и в других регионах, а также в самой России громко говорили о том, что рабочие комитеты толкают страну к экономическому банкротству. Это мнение было не совсем ошибочным, даже если оно мотивировалось желанием обеспечить работоспособность предприятий, но оно было также связано с решительным стремлением заводской администрации сделать это на своих собственных условиях. Общие тенденции к социальной и культурной поляризации, в политическом плане усилившиеся после февраля, теперь охватили и промышленное производство в целом. Если рабочие после Корниловского мятежа все чаще практиковали физический захват своих заводов, то оружием для нанимателей служили локауты и закрытия предприятий. Более того, обе стороны добивались от государства финансовой и сырьевой поддержки, требовавшейся, чтобы выдавать зарплату и приобретать сырье для продолжения производственной деятельности под своим руководством.
Трудно сказать, какие из этих мер являлись оружием слабых, если прибегать к полезной концептуализации, предложенной политологом и антропологом, профессором Джеймсом Скоттом в книге «Оружие слабых: повседневные формы крестьянского сопротивления»: саморазрушительные по своей природе действия рабочих, слабо подготовленных к тому, чтобы надзирать за работой своих предприятий или физически контролировать их, или действия собственников и управляющих, пытавшихся спасти свои заводы посредством локаутов или прекращения работы — временно либо навсегда[1170]. После Корниловского мятежа ни та ни другая сторона, обращаясь за поддержкой к государству, уже не обращала особого внимания на интересы другой стороны. Так, собравшиеся в Петрограде 77 владельцев и управляющих заводов выразили решительное нежелание отпускать своих рабочих на общегородское совещание фабрично-заводских комитетов, назначенное на 12 сентября 1917 года. Однако рабочие, несмотря на угрозу быть уволенными или лишиться отсрочки от призыва в армию, все равно отправились на него и даже потребовали, чтобы им оплатили время, потраченное на это мероприятие. Как захваты предприятий, так и локауты вызывали во многих местах одинаково сильное противодействие со стороны меньшевистских профсоюзных деятелей и прочих социал-демократов, выступавших за порядок и организацию. В конце августа меньшевистская «Рабочая газета» осудила «общественный паразитизм». По мнению журналистов, он выражался в требовании рабочих, чтобы само государство выплачивало им повышенную зарплату[1171]. Рабочих все чаще поддерживали (и даже возглавляли) сторонники большевиков. Среди рабочих и радикализированных солдат, вернувшихся с фронта, большевиков становилось все больше и больше. Кроме того, рабочие все чаще находили поддержку в районных и городских советах и думах после того, как на местных выборах в августе и сентябре за большевиков проголосовало 23 % избирателей в Петрограде и 51 % в Москве. Учитывая сложившуюся ситуацию, члены Общества заводчиков и фабрикантов старались заручиться максимально возможной поддержкой со стороны государства. А. А. Бачманов, глава Петроградского общества заводчиков и фабрикантов, полагал, что какие-либо иные практические меры были по сути недоступны с учетом и без того «катастрофических» экономических проблем в России[1172].
В то время как требования об «огосударствлении» конфликта после Корниловского мятежа стали еще более широкими, Министерства труда и финансов не имели ни политической, ни материальной возможности ответить на срочные просьбы о помощи, приходившие со всех сторон. В нескольких случаях Министерство труда еще сумело сыграть роль нейтрального арбитра — площадки для улаживания конфликта, а не одной из его сторон — и заставить представителей рабочих и администрации согласиться с решением нового арбитражного суда. Однако теперь эти случаи сделались исключением. Между тем страну охватила новая волна забастовок, затронувшая ряд регионов и ряд промышленных отраслей. Теперь гораздо большую склонность к прекращению работы, чем прежде, проявляли рабочие лесной и текстильной промышленности, сравнявшись с более непримиримыми металлистами. В забастовках впервые участвовали менее квалифицированные рабочие, главным образом потому, что индекс цен утроился с августа. Участники более 80 % всех забастовок требовали повышения зарплаты, а многие из них — контроля над наймом и увольнением. Никакое посредничество, способное привести к достижению революционных целей, больше не было возможным. Надежды М. И. Скобелева и других социал-демократов на то, что такое посредничество может возникнуть, не оправдались[1173]. В сентябре и октябре 1917 года Министерство труда еще надеялось, что конфликтные ситуации на предприятиях, особенно на оборонных заводах, можно уладить. К сентябрю почти в каждом конфликтном случае приходилось сталкиваться с обращениями к государству за финансовым содействием. Необходимо было и вмешательство в ключевые вопросы управления предприятием. Рабочие, как, например, на заводе С. А. Трайнина, призывали государство не допустить закрытия их предприятий[1174]. Созданные при заводах конфликтные комиссии повсеместно лишились своих полномочий. Ассоциации собственников проявляли равнодушие. Даже Центральная примирительная комиссия в Петрограде фактически прекратила работу, поскольку наниматели отказывались присылать своих представителей на ее заседания[1175].
Провал посреднической работы между работниками и работодателями привел к драматической общероссийской забастовке железнодорожников 23–24 сентября 1917 года. На Первом Всероссийском учредительном съезде железнодорожников, проходившем в Москве в июле — августе, был создан Викжель, исполнительный комитет профсоюза железнодорожников. Его контролировали левые эсеры-интернационалисты. Съезд железнодорожников наделил исполнительный комитет широкими полномочиями — от найма и увольнения работников до принятия решений на местах. Предполагалось, что Викжель будет работать в тесном сотрудничестве как с Временным правительством, так и с местными органами самоуправления и сумеет обуздать власть конфликтующих друг с другом железнодорожных комитетов, созданных по принципу профессиональной специализации и призванных защищать работников, в том числе и от участившегося насилия на железных дорогах. Министр путей сообщения Н. В. Некрасов был разочарован действиями многих местных комитетов. Он полагал, что ситуация в стране, демократизация и «статизация» требовали совместной работы правительства и железнодорожных комитетов на благо революционного государства как единого целого, а не пагубного усиления местнических тенденций. И всероссийский союз был признан организацией «государственного значения» именно ради того, чтобы железнодорожники не останавливали движение поездов на линиях, как это произошло в 1905 году, когда работники добивались выполнения своих экономических и политических требований.
К сентябрьской забастовке железнодорожников привел комплекс причин: и неспособность комиссии Г. В. Плеханова поднять зарплату работникам отрасли, и рост насилия на железных дорогах, особенно там, где местные продовольственные комитеты вводили запрет на вывоз хлеба из регионов, и безуспешное желание правительства демократизировать управление железными дорогами, делегировав на места широкие полномочия. При поддержке паровозных бригад на главных магистралях, ведущих в Москву и в Петроград, союз бригад пригрозил начать всероссийскую забастовку 20 августа. Протестующие уже не вели речь об увеличении зарплаты. Они требовали признать ключевую роль машинистов и их помощников в социальной иерархии железнодорожников и требовали оградить их от насилия, которому они подвергались на железных дорогах. Ни Всероссийский союз железнодорожников, ни Викжель не имели достаточно сил для того, чтобы помешать машинистам даже в этот критический момент ставить на первое место свои частные интересы.
27 и 28 августа 1917 года, когда Керенский и лидеры Викжеля поднимали железнодорожников, чтобы остановить наступление Корнилова на Петроград, машинисты опять предпочли на время отказаться от защиты собственных интересов[1176]. Повышение зарплат рабочим железнодорожных мастерских и работникам других железнодорожных служб, предложенное на съезде железнодорожников, требовало дополнительного государственного финансирования, но оно не было осуществлено. Железнодорожники жаловались на низкие зарплаты в Викжель. 7 сентября члены Викжеля обратились за содействием в Исполком Петросовета. После рассмотрения дела комитет решил, что ставки зарплаты, установленные съездом, должны быть понижены. Однако принимать самостоятельное решение о зарплатах железнодорожников в Петросовете не стали, а передали вопрос на обсуждение в комиссию, которую возглавлял товарищ министра труда и бывший руководитель рабочей группы при ЦВПК К. А. Гвоздев[1177].
Неизвестно, осознавал ли это Гвоздев, но по иронии судьбы революция вернула его к тем же проблемам, которые предстали перед ним в 1915–1916 годах, когда он старался обеспечить сотрудничество с ВПК рабочих для защиты их интересов и удовлетворения их претензий. Как и меньшевик М. И. Скобелев, Гвоздев с февраля 1917 года неустанно, но тщетно занимался улаживанием крупных трудовых конфликтов по всей стране. Два года назад он столкнулся с решительным нежеланием радикально настроенных рабочих входить в состав рабочей группы ЦВПК. Он боялся, что и теперь радикально настроенные железнодорожники бросят вызов революционному правительству и парализуют жизнь страны, устроив масштабную забастовку. Призывы к забастовке исходили не от большевиков: по сравнению с эсерами они были слабо представлены среди железнодорожников, работавших поблизости от своих сел. К всеобщей забастовке призывали машинисты и работники других служб, считавших, что они многого натерпелись от государства и общества. Мало кто из читавших об угрозе забастовки не вспомнил бы о том, что в 1905 году Всероссийская железнодорожная забастовка поставила на колени все еще могущественный царский режим.
К. А. Гвоздев попытался увеличить зарплату всем железнодорожникам России. Новая тарифная сетка, представленная его комиссией А. Ф. Керенскому, предусматривала более высокие ставки зарплаты по сравнению с теми, что были предложены Викжелем. Члены Викжеля рассчитывали, что смогут достичь соглашения о зарплатах железнодорожников с правительством. Однако Керенский и его правительство отвергли новые ставки зарплаты как слишком высокие. Понимая «государственное значение» железнодорожного союза и принимая во внимание, что экономическая ситуация в стране постоянно ухудшается, Временное правительство решило передать вопрос об увеличении зарплат железнодорожникам на рассмотрение в Учредительное собрание. Столкнувшись с сопротивлением правительства, руководители Всероссийского союза железнодорожников решили начать 23 сентября 1917 года масштабную забастовку. Они понимали, что железнодорожники могут сами объявить о забастовке, подорвав таким образом авторитет Викжеля.
Новая масштабная забастовка железнодорожников, в отличие от 1905 года, оказалась недолгой. Не сумев сыграть роль посредников, Керенский и Временное правительство капитулировали. Уже через два дня они договорились, что железнодорожные комиссариаты будут снабжать железнодорожников продовольствием и одеждой по низким твердым ценам. Правительство согласилось на временное повышение зарплаты работникам всех железнодорожных служб вплоть до ратификации этой меры Учредительным собранием. После этого Викжель прекратил забастовку, несмотря на то что многие работники отвергали уступки правительства как недостаточные[1178]. Железнодорожники были готовы и дальше отстаивать свои права. Спустя месяц, уже после того как большевики захватили власть, Ленин рассматривал Викжель как серьезную угрозу. Возможно, для него Викжель представлял даже более серьезную угрозу, чем жалкие силы, пытавшиеся дать отпор большевикам. Вынужденный пойти на уступки рабочему движению, Ленин ввел в состав своего правительства трех левых эсеров, в том числе и для того, чтобы именно они, а не большевики, обеспечивали работу железных дорог.