При тщательном изучении документов об Июльском кризисе нетрудно понять, почему Большие сюжеты подчеркивают, что эти события представляли собой прямую политическую атаку на коалиционное правительство, «генеральную репетицию» Октября, но при этом преуменьшают или игнорируют их социально-экономическую и эмоциональную подоплеку. Именно таким образом отставка кадетов и Июльские дни понимались ведущими политиками того времени. Коалиционный режим, с точки зрения П. Н. Милюкова и кадетов, перестал быть «правительством ответственных людей, которым может доверять страна». Кроме того, политическая свобода была невозможна в отсутствие сильного великорусского государства, способного ее обеспечить, и правительства, которое бы «отвечало требованиям исключительного исторического момента». На первом месте среди «реальных запросов российской жизни», как выразился Милюков, стояло укрепление государства путем борьбы с большевиками и восстановления социальной дисциплины. Сейчас, по мнению кадетов, в большей степени, чем когда-либо, правительство нуждалось в независимости и внепартийности, в том, чтобы министры несли ответственность только перед своей совестью. Кроме того, для спасения государства требовалось и участие армии в политике. Кадеты полагали, что единственный правильный путь для России заключался в консолидации и укреплении «здоровых элементов» страны[1011].

Однако для М. И. Скобелева, И. Г. Церетели и других социал-демократов, включая членов правительства, на первом месте стояли вопросы практичности и осуществимости. Задача момента не сводилась для них к одному лишь усилению способностей государства к применению насилия. Восстановление смертной казни для «изменников и предателей» на фронте, чего требовал генерал Л. Г. Корнилов, само по себе было бы аморальным шагом, так же как аморальным было открытие огня казаками и другими «лояльными» войсками по протестующим рабочим. В практическом плане реальный вопрос заключался в том, как это применение насилия повлияет на готовность солдат и рабочих защищать государство. С тем чтобы укрепить поддержку режима со стороны народа, нужно восстановить доверие к самой революции. Требовалось углубление революции, как это определяли сами социал-демократы, что означало для них проведение дальнейших экономических и социальных изменений в стране с помощью нового «правительства спасения революции».

С чем были согласны все члены правительства — так это с необходимостью подавить восстание. 5 июля 1917 года правительство закрыло газету «Правда». «Известия» и другие газеты изо всех сил старались дискредитировать В. И. Ленина, обвиняя его в том, что ему дают деньги немцы. Был отдан приказ об аресте ведущих большевиков. Л. Д. Троцкий, прославившийся тем, что 4 июля 1917 года спас министра земледелия В. М. Чернова от кронштадтских матросов, пытавшихся устроить над ним самосуд, вскоре вместе с другими большевистскими вождями оказался в знаменитой тюрьме «Кресты». В получении денег от немцев обвиняли и воинственного лидера эсеров Чернова. Ленин перешел на нелегальное положение. Он согласился с товарищами, что слишком важен для партии большевиков и что не стоит подвергать себя риску ареста, и вскоре перебрался в Финляндию.

Укрепление государства также сразу же вылилось в безжалостное подавление беспорядков и неповиновения в армии. В глазах многих это было скорее причиной краха наступления, а не его следствием. Кроме того, в верхах повсеместно раздавались призывы к жесткой дисциплине, особенно после того, как отступавшие войска разграбили галицийский город Тарнополь — это был один из самых вопиющих инцидентов такого рода за всю войну. Генерал Л. Г. Корнилов, назначенный командовать Юго-Западным фронтом и получивший задание восстановить порядок, приказал офицерам принимать чрезвычайные меры, вплоть до стрельбы из пулеметов. Он не скрывал, что считает отступление, как и уличные демонстрации, равносильным измене. По настоянию Корнилова Керенский вскоре подписал указ о восстановлении смертной казни на фронте. Выносить смертные приговоры должны были новые «военно-революционные трибуналы», состоявшие из солдат и офицеров. Смертная казнь полагалась за самые разные проступки, многие из которых были определены весьма расплывчато. Впоследствии Л. Г. Корнилов с гордостью сообщал, что в случае, когда целый полк оставил свои позиции и бежал от немцев, он по телеграфу приказал «ликвидировать» все командование полка[1012].

Церетели, Скобелев и другие социал-демократы считали, что коалиционное правительство подвергается угрозам и слева, и справа. С одной стороны ему угрожали сторонники большевиков среди солдат гарнизона, заводских рабочих и фронтовиков, с другой — авторитаризм таких царских генералов, как Корнилов, и закоренелых реакционных русских националистов. Около 90 членов Исполкомов съездов Советов рабочих и крестьянских депутатов, заседавших в тревожные дни и ночи 3–4 и 4–5 июля 1917 года, дискутировали о последствиях взятия ими всей власти, чего требовали вооруженные рабочие и солдаты, пробивавшиеся к Таврическому дворцу. В ночь с 3 на 4 июля туда ворвались 50 путиловских рабочих. Их лидеры заявляли, что они не разойдутся, пока не будут арестованы 10 «министров-капиталистов» и вся власть не перейдет к Петроградскому совету. Многие деятели Петросовета, находившиеся в зале, должно быть, полагали, подобно лидеру меньшевиков Ф. И. Дану, что речь в буквальном смысле идет об их жизни и смерти[1013].

Острое чувство уязвимости порождалось не только буйством демонстрантов. Церетели, Дан и другие политики понимали, что лозунг «Вся власть советам!» подразумевает узурпацию государственной власти, подрывавшую основы легитимности Временного правительства. С точки зрения исторического развития страны Июльское восстание только подтверждало, что революционная Россия еще не готова к социализму. Поэтому в долгую ночь с 3 на 4 июля задача момента заключалась в том, чтобы «защищать единство и цельность» самой русской революции. И. Г. Церетели по-прежнему полагал, что в революционном правительстве должны быть тем или иным образом представлены «все живые силы» страны. А это означало и представительство тех групп, в которых избиратели советов по всей стране все увереннее видели врагов. Кроме того, важен был вопрос о статусе и потенциальном влиянии тех, кто мог войти в новую коалицию. При отсутствии поддержки со стороны ведущих торгово-промышленных групп имелось мало надежд на что-либо, похожее на широкую поддержку попыток чисто социалистического правительства осуществить изменения и справиться с контрреволюцией. В глазах Церетели формирование чисто социалистического правительства, возможно, было преждевременным: решение об этом могло быть принято только под эгидой полноценного представительного органа наподобие Учредительного собрания. «Решения революционной демократии штыками продиктованы быть не могут»[1014].

Как справедливо указывается в Больших сюжетах, отставка министров-кадетов и Июльские дни совместно спровоцировали крупный политический кризис. Не вызывала сомнений политическая уязвимость и социалистических министров — как в рамках режима, так и за его пределами, — и собственно демократического социализма как широкого политического движения. Чисто социалистический режим почти наверняка спровоцировал бы контрреволюционные выступления. В этом случае революционный Петроград вполне мог повторить печальную судьбу Парижской коммуны 1871 года. Генерал Л. Г. Корнилов был готов перейти к решительным действиям уже в апреле, когда предлагал послать свои войска на разгон антивоенных демонстраций. Генерал А. А. Брусилов считал, что Гражданская война «неизбежна»[1015]. Более того, когда действовавшие порой на свой страх и риск казачьи части взяли верх над солдатами гарнизона и кронштадтскими матросами и открыли огонь по рабочим, казалось, что Гражданская война вот-вот начнется. В этих сложных обстоятельствах измотанные лидеры Петросовета твердо выступали за сохранение коалиции, придавая ей большое политическое значение.

Другой вопрос — каким образом следовало воссоздать полуживой кабинет министров. Ведущие российские промышленные группы были настроены непримиримо. Их члены тоже страдали от потерь, как реальных, так и ожидаемых. Они лишились или опасались лишиться контроля над своими фабриками и заводами, боялись утратить свое вполне институционализированное и давно занимаемое положение в обществе, потерять благополучие, которым многие из них обладали, несмотря на сопротивление со стороны царского режима. Для многих предпринимателей и владельцев предприятий враждебность со стороны рабочих, проявлявшаяся и на заводах, и за их пределами, была тревожной не только в политическом плане. Она угрожала всему их образу жизни и благосостоянию, а также тем достижениям, которые они могли числить за собой благодаря своей длительной и напряженной работе по экономической модернизации страны. В противоположность уступчивости, которую они проявляли всего четыре месяца назад, в марте, сейчас они заявляли, что не считают для себя обязательными все соглашения с рабочими, заключенные под воздействием угроз или силы[1016]. Революция скатилась в анархию — таково было мнение руководителей Союза съездов и ЦВПК, Петроградского и Московского обществ заводчиков и фабрикантов. (Когда рабочие Сампсониевской мануфактуры пригрозили управляющему выкатить его на улицу в тачке, если он немедленно не повысит им зарплату, он якобы сам уселся в тачку[1017].) Несмотря на предупреждения, что снаряды подходят к концу, московский металлический завод Ю. П. Гужона, важнейший из трех крупнейших производителей снарядов в стране, закрылся в ответ на то, что называлось административной дезорганизацией, и в ответ на непрерывные требования со стороны рабочих. Было объявлено, что возобновить работу завода можно лишь после передачи его под непосредственный контроль государства[1018]. Исполняющий обязанности министра торговли и промышленности В. А. Степанов, прибыв в Москву, чтобы справиться с кризисом, пришел к выводу, что крайне обострившаяся борьба рабочих с заводской администрацией создает угрозу обороне страны и самому ее выживанию. Страна стояла на грани экономического и финансового краха. Положение было «действительно безвыходное»[1019].

Сообщения из провинции были не более обнадеживающими. Министерство внутренних дел тонуло в докладах и петициях о захватах — порой насильственных — земли, лесов, собственности, скота и различного сельскохозяйственного инвентаря. Местные крестьяне угрожали имению А. И. Шингарева в Воронежской губернии. Губернским и региональным комиссарам правительства приказывалось совместно с местной милицией принимать «все меры» к тому, чтобы уберечь имения от крестьянских посягательств, но эти требования явно были безуспешными. 1 июля 1917 года, когда Главный земельный комитет собрался на свое второе заседание, число представителей от местных комитетов было «слишком мало и совсем не отвечало тем ожиданиям, которые нами питались», как выразился его председатель, прогрессист А. С. Посников, бывший глава уважаемого Вольного экономического общества. Это не помешало ему доложить, что известия, приходившие из многих мест, были «чрезвычайно тревожны» и что «при том хаосе, который существует в некоторых местах, правильное проведение аграрной реформы невозможно»[1020]. По сути, крестьяне сами взялись за «решение» земельной проблемы. Как предупреждал И. Г. Церетели, грядущая уборочная кампания оказалась под ударом, что угрожало «неисчислимыми бедствиями армии, стране, и существованию самого государства»[1021].

Таким образом, Июльское восстание 1917 года служило лишь самым непосредственным источником уязвимости для Скобелева, Церетели и других социал-демократов, столкнувшихся с задачей формирования нового кабинета. Не менее или даже более значимыми были так и не решенные проблемы производства и распределения продуктов питания, транспорта и инфляционных последствий дефицита. С тем чтобы обеспечить дальнейшее развитие революционного процесса, социал-демократы должны были каким-то образом выстроить новое правительство, как минимум приемлемое для групп российских промышленников и собственников, а также таких озлобленных генералов, как Корнилов, и в то же время отзывчивое к нуждам рабочих, крестьян и солдат, только что выраженным с такой решительностью.