Сэр Бернард Пэрс, мастерски повествующий о политике, о личностях и о том, как развивался либеральный Большой сюжет в пору свержения русской монархии, убедительно показал, что последние недели октября 1916 года стали поворотным моментом в умонастроениях ведущих российских политиков. Этот писатель и дипломат, сотрудник британского посольства в Петрограде, имевший хорошие связи, говорил о желании думских депутатов изменить систему власти в стране так, чтобы парламент имел больший политический вес, а влияние императорской фамилии — Николая II, Александры Федоровны и их ближайших друзей — уменьшилось бы. В. М. Пуришкевича, человека умного и патриотически настроенного, но насквозь реакционного, Пэрс приводит в качестве примера отчуждения среди политической элиты. Пуришкевич участвовал в убийстве Распутина. В Думе он прославился «блестящими нападками» на одного из последних назначенцев царя, льстивого и невежественного А. Д. Протопопова, получившего в сентябре 1916 года должность министра внутренних дел. По словам Пэрса, изо всех углов раздавались призывы действовать — если не «конституционным образом», через Думу, то путем «террора»[685].

После визита к генералу Брусилову кузен царя писал Пэрсу, что «все» требуют замены кабинета «ответственным министерством» и молятся о том, чтобы Бог помог Николаю II «дать ответ на всеобщие чаяния и предотвратить неминуемую бурю, зарождающуюся в России»[686]. А. И. Гучков, один из лидеров октябристов, которому вскоре предстояло стать военным министром, сообщил Пэрсу, что даже близкие друзья Протопопова призывают его подать в отставку. И П. Н. Милюков, и В. А. Маклаков говорили Пэрсу, что, по их мнению, новый министр внутренних дел и начальник российской полиции психически не вполне здоров[687]. Высокопоставленные офицеры, как отмечает американский историк Семен Ляндрес, планировали захватить власть в стране[688].

Секретный доклад Петроградского охранного отделения подтверждает мнение Пэрса об «исключительной серьезности переживаемого момента…». Авторы доклада предвидели, что в ближайшем будущем «неисчислимые катастрофические бедствия» могут «угрожать всему жизненному укладу государства», а «бунтарские выступления озлобленных тяготами повседневного существования низов населения империи» могут «создать угрозу для всего образа жизни страны». В докладе утверждалось, что экономический кризис может завершиться гражданскими беспорядками с тысячами или даже десятками тысяч жертв. Экономическое положение в стране представлялось авторам доклада «более чем ужасным»[689]. Приведенные в докладе аргументы звучали убедительно. Они подтверждали существование в России революционной ситуации. Так же убедительно звучал и вывод о том, что и многим представителям власти и общества виделись «очень мрачные стороны текущей русской действительности».

По мнению социал-демократов, октябрьские забастовки 1916 года были повторением волны протестов 1905 года, вынудившей царя учредить конституционную монархию. Меньшевикам казалось возможным, что надежды и обещания той «репетиции» революции наконец-то воплотятся в жизнь. На совещании членов Прогрессивного блока, состоявшемся в середине ноября 1916 года, в преддверии открытия новой сессии Государственной думы, обсуждался вопрос о том, вправе ли Милюков, которому предстояло возглавить атаку блока на правительство, объявлять его ошибки и упущения «изменой». Многие полагали, что это обвинение лишь приведет к дальнейшему распространению клеветнических слухов о царе и царице. Когда же Милюков все равно заговорил об измене, в письмах с фронта начали встречаться слова о том, что его выступление, а также не менее мощная думская речь Чхеидзе, осуждавшего режим, произвели огромное впечатление и читались на фронте «с захватывающим интересом»[690]. Буквально во всех исторических работах вопросу Милюкова — «глупость или измена?» — отводится роль риторического набата, подавшего сигнал к началу революции.

Но какой именно революции? О чем идет речь? Об изгнании из Совета министров некомпетентных фигур и их замене «ответственными» деятелями? О передаче права назначать министров членам Думы, избранным в соответствии с крайне дискриминационным избирательным законом, ставившим помещиков в привилегированное положение за счет крестьян, рабочих и вообще горожан? Об отречении царя от престола в пользу его 12-летнего сына Алексея, больного гемофилией, при вручении исполнительной власти какому-нибудь регенту? Как с первых дней войны неизменно демонстрировали катастрофы на фронте, обратной стороной уверенности в важной роли человеческого фактора служили поиски виновных. Вина за проигранные сражения возлагалась на некомпетентных генералов. С невыполнением производственных планов предлагалось бороться посредством налаживания руководства. Для борьбы с гражданскими беспорядками необходимым считалось назначение сведущего и бдительного министра внутренних дел, который представлял бы собой полную противоположность А. Д. Протопопову. Предполагалось, что даже тяжелый финансовый кризис, поразивший Россию, можно ослабить, если заменить Барка кем-нибудь более умелым и действующим более прозрачно. Считалось, что гниль исходит от головы — от Николая II, Александры Федоровны и Совета министров, во главе которого снова встал уже 77-летний И. Л. Горемыкин. То, что даже такие правые депутаты Думы, как Пуришкевич, вставали под поднятое Прогрессивным блоком знамя ответственного министерства, не означало, что они отказались от поддержки самодержавия и от своего имперского русского национализма. Верхушечный переворот, тщательно спланированный и аккуратно проведенный, в их глазах мог укрепить первое так, что оно наверняка бы стало опорой для второго.

В этом отношении Пуришкевича и его правых соратников поддерживали некоторые правые и центристы из числа либералов, как входивших в Кадетскую партию, так и не являвшихся ее членами. По примеру Милюкова и Шингарева большинство кадетского ЦК полагало, что с целью стабильности любой новой власти она должна быть узаконена как конституционная монархия повелением царя в соответствии с теми положениями Основных законов, которые наделяли монарха исполнительной властью. Милюков и многие другие политические деятели питали чрезмерную уверенность в том, что православное русское крестьянство решительно поддерживает царя и будет его поддерживать при более рациональном и прогрессивном режиме. Благодаря этому новое правительство, созданное с санкции царя, получит широкую народную поддержку, которая будет сдерживать более мятежные и анархические элементы в деревне и на заводах. В получившей широкую известность главной резолюции, принятой на двухдневной конференции Кадетской партии в конце октября 1916 года, утверждалось, что успешное завершение войны находится под большим вопросом «вследствие ухудшения внутреннего настроения страны, глубокого расстройства народнохозяйственных отношений и неумелого… ведения политики». Ответственность за все это возлагалась «на правительственную систему, основанную на отчуждении власти от населения, на управлении посредством мер внутреннего принуждения и на систематическом игнорировании указаний народных представителей». Все более гнетущая атмосфера в стране усиливала страх кадетов перед угрозой анархии, сопутствующей народному гневу, и снижала шансы на появление разумного правительства[691].

К тому моменту ни у кого как будто бы не осталось сомнений, каким должно быть разумное правление. Непосредственный доступ к точной информации о злободневных экономических проблемах России был лучше всего обеспечен на местном уровне. Решения проблем дефицита следовало подстраивать под местные потребности, и заниматься этим должны были ответственные местные власти, работающие в тесном сотрудничестве с ответственными представителями режима. По всей сельской России передачу полномочий сверху вниз приходилось доводить до волостного уровня, усиливались радикальные настроения и по-прежнему отсутствовало народное представительство в виде выборных земств или иных представительных органов. В промышленных регионах профсоюзам нужно было снова дать законное право организовывать рабочих и представлять их интересы. Необходимо было создавать конфликтные комиссии с равным представительством всех сторон для разрешения конфликтов на производстве и сделать их решения обязательными и для заводского начальства, и для рабочих. Следовало просекать необоснованные решения многочисленных и мешающих друг другу уполномоченных, особенно в сфере снабжения продовольствием и управления железными дорогами. Нужно было добиться отзывчивости местной политики и практики к широким интересам населения, а не к интересам каких-то узких кругов. На государственном уровне надлежало обложить налогом чрезмерные прибыли наряду с доходами. Согласно либеральному политическому лексикону, это означало, что политика, политические меры и программы должны были оставаться надпартийными и всеклассовыми — то есть подниматься над партийными или конкретными классовыми интересами. В условиях, когда крестьяне составляли около 80 % населения, а в частично коммерциализованной российской экономике насчитывалось не более 3 млн промышленных рабочих, партийная политика едва ли могла обеспечить равное представительство всех российских социальных слоев и интересов. России требовались политические партии, которые бы понимали ее злободневные национальные и государственные проблемы и совместно трудились над их решением. Политическое сектантство и партийная классовая борьба были путем к новым социальным конфликтам, если не к открытой гражданской войне.

Помимо содержания российской армии и достижения победы в войне, наиболее актуальными российскими проблемами в глазах либералов были снабжение населения продовольствием и дороговизна, подпитываемая спекуляцией и денежной эмиссией. А. И. Шингарев к тому моменту был наиболее видным думским оратором от либералов по этим вопросам и, вероятно, наиболее осведомленным. Этот врач, специалист по финансам и воронежский помещик, имевший опыт работы председателем думской бюджетной комиссии, оказался вполне готов занять должность министра земледелия или финансов, когда те были ему предложены в 1917 году. Взаимосвязанные фискальный и продовольственный кризисы, терзавшие Россию, следовало преодолевать посредством рациональной и продуманной политики твердых цен и налаженного снабжения. Землю, многие годы находившуюся под паром, нужно было разумно перераспределить, выплатив справедливую компенсацию ее собственникам, с тем чтобы удовлетворить крестьянские нужды и ожидания, а также обеспечить рост сельскохозяйственного производства. «Продовольственный вопрос» требовал более энергичных мер и привлечения к ним общественных организаций, кооперативов и местных кредитных учреждений[692]. Как и Шингарев, кадеты и прочие либералы тоже выступали за скорейшее учреждение подоходного налога, направленного в первую очередь против тех, кто, по словам Шингарева, носил на себе «шелк и бархат». Сообщение о рекордной чистой прибыли Юго-Восточной железной дороги, появившееся 12 ноября 1916 года в «Биржевых ведомостях», нисколько не способствовало ослаблению всеобщего рвения в этом отношении[693].

Левых либералов отличали от правых и центристов из числа кадетов вовсе не представления их партии о том, как нужно управлять Россией. Н. И. Астров, Н. М. Кишкин, Н. В. Некрасов и другие либералы из Москвы и губерний, которым вскоре предстояло войти в состав Временного правительства, ставили во главу угла политическую тактику своей партии. Либералам и прочим несоциалистам следовало признать, что их партию поддерживает лишь меньшинство российских рабочих и крестьян. Им нужно было срочно укрепить сотрудничество с социал-демократами не только с целью усиления и расширения своего влияния, но и по причине новой всеобщей склонности видеть в кадетах партию «буржуазии» и защитников военного капитализма.

Однако не менее, а может быть, и более сильно, чем вопросы политической тактики, Некрасова и других левых либералов беспокоило недостаточное внимание их коллег к рабочему вопросу. По мнению Некрасова, разделяемому многими левыми либералами, особенно из губерний, кадетской партии следовало заняться несколькими принципиально важными вопросами: срочным созданием биржи труда с целью борьбы с безработицей, непосредственным привлечением рабочих к выработке новых законов об условиях труда и правах трудящихся, усилением роли рабочих кооперативов в рамках борьбы с дефицитом, учреждением министерств здравоохранения и труда, борьбой с повсеместным полицейским надзором за легальными собраниями российских профсоюзов и других общественных организаций, а также с репрессивной внутренней политикой. В глазах Некрасова, знатока железных дорог, вскоре получившего должность министра путей сообщения, придать свежих сил железным дорогам, этим артериям российской экономики, можно было лишь путем передачи полномочий по их управлению самим железнодорожникам, обладающим полным пониманием проблем, связанных с их работой.

В этих отношениях взгляды левых кадетов накануне революции не слишком отличались от взглядов умеренных социал-демократов, стоявших на одних позициях с меньшевиками, народными социалистами, ориентировавшейся на крестьян коалиционной группой трудовиков и центристами из числа эсеров. Самыми активными выразителями этих позиций как в стенах Думы, так и за ее пределами и, пожалуй, самыми популярными политическими фигурами среди рабочих и крестьян были меньшевик Чхеидзе и умеренный социалист (трудовик) Керенский. В глазах всех этих социалистических групп и их сторонников политическую демократию следовало дополнять социальной демократией, уделяющей внимание не только гражданским правам «народа», но и его материальному благополучию. Речь шла о более-менее справедливом перераспределении национального богатства посредством налогов и, в первую очередь, об изъятии у помещиков земли, долгие годы лежавшей под паром, и ее передаче крестьянам с целью ее обработки. Для таких видных меньшевиков, как Н. С. Чхеидзе, Ф. И. Дан, А. Н. Потресов и К. А. Гвоздев (руководитель Рабочей группы ЦВПК), решение рабочего вопроса означало не только борьбу с дефицитом и снижение рисков, с которыми сталкивались рабочие, но и сохранение на заводах достаточного влияния для того, чтобы изыскивать политически и экономически эффективные способы выражения их обоснованного недовольства. На своем правом фланге либеральные демократы и демократические социалисты сталкивались с мощной либеральной и консервативной оппозицией «классовой политике». Слева на них давили воинствующие большевики во главе с Лениным, выступавшие за решительное переустройство всей российской политэкономической системы и, совместно с Мартовым и меньшевиками-интернационалистами, за односторонний выход из войны. После того как Рабочая группа Гвоздева 17 октября 1916 года призвала к «энергичной общественно-организационной работе», которая объявлялась «единственно верным средством отвести от рабочего класса грядущую опасность», — газеты сообщали, что ораторы на митингах рабочих посылали Рабочую группу ЦВПК к черту[694].

Самым важным для Чхеидзе и социал-демократов было придать радикальным побуждениям рабочих организационную структуру, направив энергию протестов на осуществление эффективных и институционализированных социальных изменений. Образцом здесь служили советы рабочих депутатов, сыгравшие ключевую роль в качестве ведущей силы мощных забастовок в сентябре и октябре 1905 года, заставивших царя выступить с Октябрьским манифестом и провести политические реформы, закрепленные в новых Основных законах. Таким образом, в глазах грузина Чхеидзе, с 1907 года возглавлявшего меньшевистскую фракцию в Думе и вскоре ставшего председателем Петроградского совета, организация нового и работоспособного совета представляла собой первый политический шаг на пути к свержению власти царского режима, который также включал выработку для нового «буржуазно-демократического» правительства такого социально-экономического и политического курса, который наилучшим образом обеспечил бы постепенный переход к социальной демократии.

При рассмотрении вопроса о том, каким образом ведущие исторические деятели путают обстоятельства со своими собственными представлениями о революционных изменениях, американские историки Кит Бейкер и Дэн Эдельштейн обратились к понятию «сценария». Они предложили новый подход к исследованию революций. Под их редакцией был издан сборник работ, авторы которых рассмотрели, как главные фигуры Французской революции 1789 года пытались привести обстоятельства в соответствие с заранее сложившимися идеями о революционных изменениях и как эти «сценарии» могли предопределить способы, в соответствии с которыми преемники революционеров в совершенно разных контекстах выстраивали свой собственный подход к революции. Революционные «сценарии», понимаемые таким образом, задают рамки для политических действий. Они ускоряют революцию как таковую, определяют ее смысл и влияют на развитие революционных процессов[695].

Сценарии такого рода, поздней осенью 1916 года имевшиеся в России у носителей всех основных точек зрения и у всех основных группировок, отличались разным подходом к революционным изменениям, хотя все они хотя бы отчасти вдохновлялись опытом Французской революции[696]. Либеральный сценарий, привязанный к историческим образам либерального Большого сюжета, требовал изменений сверху с целью осуществления Думой «легальной» революции, которая была бы узаконена царем путем формальной передачи министерских полномочий кабинету, утвержденному представителями Думы, как в Англии. Упор при этом делался на сохранении и укреплении самого государства как основного источника перемен. Как надеялись либералы, это позволяло сохранить общественный порядок в силу повышения вероятности того, что консервативные монархисты и военное руководство России смирятся с радикальными политическими переменами, если они будут формально санкционированы царем. Опять же, предполагалось, что это даст России возможность избежать потрясений, настигших Францию и Европу после 1789 года, и избежать сползания к террору, диктатуре и гражданской войне по французскому образцу. После победы над немцами такой режим также будет в состоянии возглавить восстановление России в сотрудничестве с европейскими демократиями.

Сценарий российских умеренных социал-демократов, группировавшихся главным образом вокруг партийных вождей меньшевиков, больше соответствует построениям Бейкера и Эдельштейна. Он предусматривал борьбу не только против царя, но и против самих социальных и культурных основ царизма: «решительное устранение нынешнего режима и создание на его месте Временного правительства, опирающегося на организующийся, самодеятельный и свободный народ», как заявила Рабочая группа ЦВПК[697]. Гражданские свободы и правовое государство рассматривались как необходимые предпосылки для развития в России полноценной социальной демократии, но предполагалось, что лишь посредством использования и вместе с тем обуздания силы, заложенной в социальном протесте, революция могла обеспечить необратимое изменение российского социально-экономического и политического строя. Согласно этому элементу Большого сюжета демократических социалистов Россия после войны должна была сделаться партнером европейских и северо-американских политических демократий. Причем она должна была стать таким партнером, который был бы в состоянии восстановить разрушенную экономику страны и имел бы возможность развивать ее в социально прогрессивном направлении с помощью планового управления производством, обмена, спроса и предложения. В местах производства, на потребительских рынках и на транспорте, представляющем собой грамотно выстроенную систему, работающую по плану, предполагалось ввести фиксированные ставки зарплаты и цены наряду со справедливым нормированием дефицитных товаров. Промышленные прибыли в смешанной экономике, включающей как государственные, так и частные предприятия, следовало ограничить. Рабочим через профсоюзы предлагалось участвовать в установлении размера заработков, в наблюдении за выполнением договоров и в контроле над условиями труда. Что же касается финансов, то денежную эмиссию предполагалось взять под контроль путем резкого сокращения военных расходов и повышения налогов для тех, кто был одет в «шелк и бархат». Все это было возможно «только в обстановке политической свободы и при наличности демократически организованной власти, ответственной перед народом»[698].

По иронии судьбы единственным крупным российским политическим деятелем, который в конце 1916 года не видел на горизонте неминуемой революции, был сам автор теории революционной ситуации. Ленин уже осенью 1914 года призывал к превращению империалистической войны в Гражданскую войну. Вождь большевиков, кажется, полагал, что пролетарская революция без особого труда справится с самым реакционным и варварским режимом в Европе, как он нередко выражался.

Однако надежная информация о размахе сопротивления в России была труднодоступна, и в любом случае Ленин и прочие большевики-эмигранты не очень верили тому, что доходило до их ушей. Поскольку официальная советская историография никогда не желала досконально вдаваться в вопрос о реальном уровне поддержки большевиков, мы имеем возможность оценить проблему, стоявшую перед Лениным. Активисты рабочего движения, вероятно, не желали, чтобы в них видели большевиков, так как это подвергало их чрезмерному риску, а их более осторожные товарищи, вероятно, не хотели выслушивать из уст партийного руководства нередкие публичные упреки в «соглашательстве» с буржуазией. В Петрограде Бюро Центрального комитета партии во главе с А. Г. Шляпниковым и В. М. Молотовым не слишком доверяло забастовочному движению, которое не в полной мере контролировалось большевиками.

Ленин, живший отшельником в Швейцарии, отрезанный от событий в России расстояниями и отсутствием информации, не имеющий возможности оценить радикализм настроений рабочих в Петрограде и стране, явно угнетенный из-за смерти матери, скончавшейся в июне 1916 года, с горечью писал, что ему, вероятно, уже не дождаться революции в России. Он посвятил всю свою энергию и все свои усилия нападкам на оппонентов из числа социал-демократов и объяснению подоплеки войны, чью социально-экономическую, исторически обусловленную природу он раскрыл в брошюре «Империализм как высшая стадия капитализма», важнейшей работе, написанной в январе — июне 1916 года. Кроме того, Ленин решительно отстаивал свою позицию на международных антивоенных конференциях в Циммервальде и Кинтале. С характерным для него апломбом он готовил часть тиражей нелегальной газеты «Социал-демократ» и своей работы «Империализм как высшая стадия капитализма» для тайной переправки в Россию. Именно Ленин объяснит русским рабочим «истинную» сущность условий их существования, а не наоборот.

В чем, по мнению Ленина и его сторонников, заключались условия существования рабочих, нетрудно сформулировать. Жизнь русских рабочих протекала в рамках капиталистической системы, где их безжалостно эксплуатировали те, кто владел средствами производства или вкладывал в них свой капитал, с целью максимизации своего богатства и политического веса. Сражаться за царя и отечество означало проливать свою кровь ради защиты имперских политических и экономических интересов — от контроля над мусульманской Средней Азией до аннексии Константинополя и Черноморских проливов. Капитализм достаточно глубоко проник в частично коммерциализированную деревню. Он провоцировал крестьян на борьбу с его коммерческими практиками и принципами. Крестьяне были недовольны тем, что помещики владели большими наделами земли, и тем, что они нещадно эксплуатировали сельскую бедноту.

Чем именно в итоге окажется ленинский Большой сюжет — идеологизированными фантазиями или описанием исторической реальности, — зависело от того, могла ли партия как целое и ее сторонники в достаточной мере проникнуться убеждениями Ленина для того, чтобы повести революционную Россию по исторически предопределенному пути к своей собственной радикальной версии социализма. Иными словами, история зависела от того, могли ли большевики обуздать беспокойство и энергию, заложенные в народных восстаниях, и могли ли они сделать их движущей силой своей максималистской программы. С помощью контролируемого народного беспокойства большевики намеревались способствовать приходу своей партии к власти.

Более того, главным фактором, определявшим, как развивался революционный процесс, каким он представлялся в каждом из Больших сюжетов, служили последствия огромных военных и гражданских потерь, ощущавшиеся и на фронте, и в деревне, а также «настроения», как их по-прежнему называли военные цензоры, гарнизонов и фронтовых солдат. Тут абсолютно ясно было только одно: в первые дни нового, 1917 года и фронтовики, и солдаты, ожидавшие отправки на фронт из Петрограда и гарнизонов других городов, все сильнее желали, чтобы война наконец закончилась. «Ах, милая, когда кончится эта ужасная война», — писал один солдат в январе 1917 года. «Люди молятся Богу, — отмечал другой, — но и Он не слышит нас, а условия с каждым днем все невыносимее становятся». «Ох, как невыносима стала жизнь, — писал третий, — и скоро ли все это кончится. Жизнь становится невыносимой и притом нервы все расшатываются, не знаю, что в конце концов будет». Часто в письмах с фронта можно было найти вопрос: «Ты спрашиваешь, когда война кончится?» «Война тогда кончится, — отвечал на поставленный вопрос солдат, — когда мужиков-дураков всех перебьют, а их в России много»[699].